39

Добежав до первого этажа, я бессильно привалилась ладонью к стене. Немного отдышавшись, подняла глаза и встретилась со своим отражением в полированной стали щита. Трофейная…

Лицо делилось надвое ребром жёсткости, и если одна половина принадлежала мне, то вторая – какой-то незнакомке. Глаза лихорадочно блестели, губы пересохшие, в лёгких насечках трещинок, а на бледной до синевы щеке ярко горит оттиск перстня с гербом, словно Бодуэн поставил на меня свою печать. Я принялась яростно тереть его, разглаживая, но это лишь напомнило, как сам он с нажимом водил по моей коже губами, сцеловывая следы шнуровки. Вскоре на месте рисунка осталось лишь красное пятно, и я прильнула горячей скулой к успокаивающей прохладе металла, затуманившегося от моего дыхания.

Шорох шагов позади резанул почти болезненно, в щите мелькнула неясная тень.

– Лора, вот вы где!

Прикрыв щеку волосами, я повернулась к приближающемуся Тесию.

– А я вас всюду… – он осёкся и обеспокоенно вгляделся. – Что с вами? Что-то слу…

Я молча обвила его шею руками и поцеловала в губы. И чуть не разрыдалась, ничего не почувствовав: тепло, влажно, странно… и только. Что может быть интимнее поцелуя? Что может быть волнительнее первого в жизни поцелуя?

Я не ощущала ни-че-го.

Сердце даже с ритма не сбилось.

Или я делаю что-то не так? Со стороны всегда смотрелось просто, но что, если надо водить губами по-другому, или есть ещё какой-то секрет?

– Постойте, Лора, вы… – выдохнул он, когда наши губы на миг разомкнулись.

Не дав докончить, я снова прильнула и услышала, как Тесий застонал. По его телу прошла дрожь, а по моему невесомо скользнули руки и обвились вокруг плеч, обнимая так бережно… так раздражающе бережно. Я прижалась теснее, стукнувшись зубами, и протолкнула язык ему в рот.

Тесий отпрянул от неожиданности, расцепив объятия. Я тоже отступила на шаг, неосознанно вытерев рот тыльной стороной ладони.

– В чём дело? Такой я вам уже не нравлюсь? Такую Лору уже не сравнить с лилией? Зачем вообще нужны девушки, если их нельзя сравнить с цветами и овцами?

Он вздохнул и подался вперёд.

– Простите, я вас обидел. Просто вижу, что вы чем-то расстроены, и воспользоваться сейчас вашей слабостью было бы неправильно…

Хотел взять за руку, но я убрала её и двинулась к выходу, бросив:

– Мне нужно найти брата.

– Как раз из-за него-то я вас и искал.

Я замерла, обернувшись.

– Что?

– Он во дворе, там, где винный фонтан.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Он что, пил из него?

Тесий снова вздохнул.

– Он в него залез.

Я молча подхватила подол и бросилась к выходу, Тесий – за мной. Но добежать до двора мы не успели – Людо встретился в проходной галерее со статуями.

Он с кем-то говорил, стоя к нам спиной.

Запах чувствовался даже с полдюжины шагов.

– …должна уважать! – разобрала я в бессвязном потоке.

– Людо!

Он обернулся, мотнувшись всем телом и обнимая одной рукой за шею статую девушки с кувшином. На губах белела каменная пыль.

– С кем вы разговариваете? – спросил Тесий, насторожённо оглядываясь.

– Как с-с кем? – Тем же заплетающимся языком и покачиваясь. – С Лорой, канеш-шна. С кем же ищо мне разгова… ик! вать… – Хлопнул по груди скульптуру рядом.

– Это не Лора… – тихо произнёс секретарь. – Вот… Лора…

Людо перевёл на меня мутный взгляд, проморгался, потом точно так же посмотрел на статую. И изрёк:

– Ну на-адо же… Прос-сто один в один! Эта льдышка, и эта льдышка – ну, никакой разницы! Хотя нет, моя погорячее будет. А ту забирай с-себе, – махнул он на меня. И поцеловал статую в губы.

Тесий шокированно застыл.

– Все, Людо, хватит, идём отсюда, – потянула я его за рукав сорочки. Котту он где-то оставил.

Брат качнулся, отлепляясь от скульптуры, и вдруг нахмурился на Тесия, словно впервые его увидел.

– Опя-ять ты рядом с-с ней? Я ж с-скзал, штоб валил подальше!

И толкнул того в грудь, так что сам попятился, едва устояв на ногах.

– Людо, прекрати. А вы, Тесий, пожалуйста, уйдите, – обернулась я к секретарю.

– Я вас с ним в таком состоянии не оставлю!

– Да уйдите же! Брат ничего мне не сделает.

– С-слыхал? Я нич-чего ей не сделаю! А вот ты иди-и сюда, зар-р-раза! – Людо снова шагнул к Тесию и вдруг словно о воздух споткнулся, застыл, напряжённо вытянув вдоль тела руки с неестественно скрюченными пальцами и неловко запрокинув голову. Мелко затрясся, не меняя положения.

В тот же миг послышался пьяный смех и приближающиеся голоса.

О Праматерь! Нет! Нет!!

Людо уже упал на спину, дёргаясь и закатывая глаза. Я бросилась к нему и придержала голову.

– Что с ним? – опустился рядом Тесий.

– Брат страдает падучей.

– Тогда нужно сунуть ему в рот деревяшку, чтоб не прикусил язык…

– Не нужно, просто помогите мне вывести его на воздух, пожалуйста, скорее! – Голоса быстро приближались. Я хлестнула Людо по щеке. – Не смей терять сознание! – Встряхнула и ударила по второй. – Слышишь?! Не смей!!

Вместе мы кое-как подхватили его и поволокли прочь. В процессе Людо немного пришёл в себя и помогал нам, переставляя заплетающиеся ноги.

Снаружи сразу упал на четвереньки и принялся выворачивать из желудка всё содержимое. Кажется, там было только вино…

Я тут же присела рядом, бережно придерживая его волосы и сама дрожа от только что пережитого волнения.

Тесий встал с другой стороны, посмотрел вниз.

– И часто с ним такое?

Брат блеванул снова.

– Впервые… Людо никогда не пьёт. Он ненавидит физическую слабость.

А ещё ему нельзя терять контроль.

– Похоже, сегодня ему это не помешало. А ненавидит из-за своей болезни?

– Да, из-за неё. – Я осторожно положила ладонь Людо на спину. – Спасибо вам, Тесий, а теперь, пожалуйста, оставьте нас одних.

Он не шелохнулся, холодно спросив:

– Потому что я нужен, только когда удобен? Только когда могу чем-то помочь?

Я устало подняла глаза:

– Потому что вы не такой, как они, вы другой – хороший. У меня сейчас нет сил с вами спорить… Просто прошу… уходите.

И снова подалась вперёд, поскольку Людо скрутило новым спазмом. Ещё немного, и послышались удаляющиеся шаги.

– Прости меня, Людо, – прошептала я и заплакала, гладя его по трясущейся спине, волосам и сама не зная, за что прошу прощения: за нашу ссору или за то, что случилось в башне, но продолжала бормотать, задыхаясь от душивших рыданий: – Пожалуйста, прости-прости…

Смахнула слёзы со щеки и удивлённо посмотрела на ладонь. Она осталась совершенно суха. У меня было полное ощущение, что я плачу: в носу хлюпало, горло драло, жгло веки, и слёзы текли… Только не наружу. На лице – ни капли влаги.

Людо перекатился на спину. С усилием сглотнул и выдавил, тяжело дыша:

– И ты прости… я так испугался.

Я даже о своём странном плаче забыла: Людо никогда ничего не боялся и уж тем более не признавался в этом вслух. Объяснением тут могло быть единственно его состояние.

– Знаю, Людо, я тоже испугалась! Так сильно испугалась в галерее, когда…

– Не там…

– А где? – ласково спросила я, промакивая ему лицо платком.

– На пиру… Когда ты мне это сказала… я испугался, что убью тебя прямо там.

Моя рука замерла, а потом возобновила осторожные движения.

– Но ты ведь никогда бы этого не сделал, правда? Знаю, что не сделал бы…

Он с булькающим стоном перевернулся обратно, начиная по новой, хотя там давно уже должно было все закончиться.

В эту ночь мы спали наоборот: я лежала сзади, обнимая Людо и прислушиваясь к его дыханию, неровному даже во сне. Чуть оттянула ему рубаху на спине, провела по едва заметным белым следам и поцеловала их.

У меня, как ни странно, полностью сошли, а вот у него до сих пор остались, не слишком явные – только если присмотреться. Брат как-то предлагал и мне заново нанести, но я отказалась: детство прошло, уже не до глупостей.

Я замычала, болезненно морщась – большего деревяшка в зубах не позволяла.

Но Людо и так понял вопрос.

– Сейчас, почти закончил. Всё, готово… «О» ведь вот так пишется?

Я взглянула на закорючку на земле и вскочила, выплюнув деревяшку и заорав:

– Людо!! Мать твою!

Он покатился со смеху.

– Видела бы ты своё лицо! Да правильно я всё написал, правильно!

Я приблизилась к воде и, извернувшись, заглянула через плечо. Увидев отражение, выдохнула с облегчением: действительно правильно. Коряво, но правильно.

– И больше не ругайся. – Он несильно шлёпнул меня по губам тыльной стороной ладони, передал нож и плеснул на ранки пригоршню воды, смывая кровь, которая тут же снова проступила. – Женщине не пристало.

– Так я сестра, а не женщина! – возразила я, осторожно возвращая платье на плечо и стараясь не морщиться при Людо, как какая-нибудь неженка.

Железный аргумент на сей раз не возымел действия.

– Всё равно.

Я пополоскала клинок в ручье, а он тем временем стянул свою котту.

– Нянюшка обожгла руки…

– Да, я слышал. Теперь ещё несколько месяцев не сможет стегать тебя ивовыми прутьями.

Вытерла лезвие о подол.

– Зачем, Людо? Она всего лишь выполняла приказ отца.

– Но ей это нравилось. Нравилось бить тебя.

Тут не поспоришь…

Мы поменялись местами.

Я плюнула на подорожник и повозила по его спине, расчищая фронт работ.

– Давай и мне на лопатке? Тоже всего-то, – он посчитал на пальцах, – четыре буквы.

– Четыре? – вздёрнула брови я в притворном удивлении и поудобнее перехватила нож. – Меня зовут Анна-Лорелея.

Протянула деревяшку, но Людо равнодушно отвернулся.

– Не надо. И кстати: отличная была идея…

Я шевельнула лопаткой.

– А то.

Все вскрылось, когда настало время меня купать.

– Что ж ты наделал, изверг проклятый! – голосила кормилица, но трогать брата не решалась – слуги боялись Людо, особенно после случаев с мэтром Фурье и нянюшкой. – Козочка моя… Кто ж её теперь замуж такую возьмёт?!

– Тише, Колетта! – молила я. – Ну, пожалуйста! Ну, не говори отцу…