42

Сойдя с крыльца, я подняла лицо к небу. Я чувствовала себя, как выживший после кораблекрушения в утлой шлюпке без вёсел во власти волн. Не зная, что ждёт в следующий миг: вынесет ли меня на берег или швырнёт о ближайший порог.

От стены отделилась тень, и сердце подпрыгнуло от испуга. Но уже через миг я его узнала.

– Людо!

Он молча взял меня повыше локтя и куда-то потянул. Я семенила рядом.

– Послушай, хорошо, что ты здесь: давай наконец нормально поговорим! Я устала от наших размолвок. Мы за всю жизнь столько не ссорились, как за последнее время…

Он не реагировал, глядя только перед собой.

– Ладно, прости мне собачку… И ты прав, говоря, что я плююсь ядом… Ну, покричи на меня, если хочешь! Или тоже что-нибудь обидное скажи… – Не дождавшись ответа, я начала злиться: – Да ты и сам хорош! Вот скажи: зачем было устраивать этот бой с Тесием? Как нам это помогло? И так-то мы не привлекаем к себе внимание, да?!

Я осеклась и с тревогой всмотрелась в его профиль.

– Людо… – неуверенно позвала я, пытаясь поймать его взгляд. Почему-то брат сейчас до странного напоминал Бодуэна, когда тот вёл меня в свой кабинет.

– А куда… куда мы идём? – растерянно повертела головой я.

Он распахнул дверь и втолкнул меня внутрь. Оглядевшись, я поняла, что мы в конюшне. Опустив засов, брат повернулся. Глаза горели из-под упавших на лоб прядей так, что я попятилась. Откинув кудри назад, он двинулся на меня.

– Ты позволяла ему себя трогать?

– Что… Кому? Тесию? Конечно, нет! – выкрикнула я и, осознав вдруг, что отступаю, рассерженно застыла на месте.

Людо подошёл вплотную. Окинул с ног до головы тёмным взглядом.

– Но ты бы хотела, чтобы он трогал? Хотела бы узнать, что такое быть с мужчиной?

– Ты пьян? – Я попыталась обойти его, но он грубо толкнул меня обратно. Туфля за что-то зацепилась, и я неловко всплеснула руками, чтобы удержаться на ногах.

– Спешишь к своему ненаглядному Тесию?

– Спешу подальше от тебя, пока не придёшь в себя!

– О, я как раз таки в себе! Я ещё никогда не был так в себе!

И резко сократив расстояние, он рванул меня к себе за шею и с силой впечатался в рот.

Мгновение я не шевелилась, остолбеневшая, а потом оттолкнула его, задыхаясь.

– Ты что творишь?!

Но Людо опять привлёк меня и, жёстко удерживая за затылок, преодолевая сопротивление, снова прижался к губам, и на этот раз я и правда чуть не задохнулась. Это не было поцелуем, скорее попыткой сломать мне челюсть.

– Рот открой, – велел он, тяжело дыша, и сдавил пятернёй щёки так, что хрустнуло.

Я мычала, отворачивала лицо и бестолково скребла по его груди зажатыми между нашими телами руками.

Он сам неожиданно отпустил меня, даже чуть оттолкнул. Я отшатнулась, прижимая дрожащую руку ко рту. Скулы сводило судорогой.

Людо принялся прохаживаться туда-сюда, как хищник в клетке, не сводя с меня злого прищуренного взгляда.

– В чём дело? Ты же неустанно твердила, что любишь меня.

Меня била крупная дрожь.

– Конечно, люблю! Ты всё, что у меня есть! – Я жалобно промокнула губу и показала ему влажный отпечаток на тыльной стороне ладони. – Но не так же, Людо! О Праматерь! Не так!

– А как?! Скажи, где граница? Где кончается одна любовь и начинается другая?

– Не знаю! Но так, как сейчас, мы должны любить других!

Сказала и осеклась. Каких ещё других? Я и вполовину не смогу никому доверять так, как ему. А от одной только мысли, что у него кто-то появится и потеснит меня, сердце рвалось на куски.

Людо словно прочёл мысли и мрачно хохотнул – звук, гвоздём прошедшийся по позвонкам и заставивший поёжиться.

– А ты ещё не поняла? Не будет никаких других. Никто не сможет понять тебя так, как я, а меня так, как ты. Для всех остальных мы уроды, зверушки на потеху. Думаешь, кто-то примет меня такого? – Он раскинул руки, а потом ткнул в мою сторону. – Или тебя.

– О чём ты…

– Не держи меня за идиота! Я что, по-твоему, совсем слепой? Что, хочешь стать такой же, как они? Веришь, что сможешь вписаться, что они тебя когда-нибудь примут? Ты правда в это веришь?

– Ты бредишь. И… и ты зря так: они не все плохие, среди них есть и достойные люди. Я ведь не знала, Людо, не знала, что и среди чужих они есть… К примеру, Альбрехт, он…

– Они если и приняли, то не тебя, а Лору Грасье. Анну Морхольт они не знают. Нет, Лора, они тебя никогда не поймут – и уже за одно это осудят. И только мне ты нужна такая, какая есть…

Сама того не сознавая, я трясла головой на его слова.

– Не веришь? Давай, иди и скажи этому малахольному Тесию всю правду о себе и посмотри на его лицо. Ну же, прямо сейчас, смелее!

Людо потянулся к моему локтю, но я увернулась. Он криво ухмыльнулся и продолжил мерить шагами пространство от стены до стены между мной и выходом.

– Ну, или любому другому… Давай, выйди замуж, нарожай спиногрызов, почему нет? Как считаешь, сколько пройдёт времени – год, два? – прежде чем ты опостылешь супругу и он попросит тебя перекинуться в кого-нибудь ещё, сперва всего на одну ночь, а потом каждую ночь. Иметь всех женщин мира в одной, чего ещё желать мужчине?

– Не хочу это больше выслушивать, – пробормотала я и, воспользовавшись тем, что он отошёл к стене, направилась к двери, но Людо был начеку. Вмиг оказавшись рядом, отшвырнул меня обратно и продолжил вышагивать как ни в чем не бывало.

– А мне ты никогда не надоешь. Для меня нет никого лучше тебя, Лора, и не будет. Да ты и сама знаешь… – Он резко остановился. – Самое время сказать мне то же самое.

– Я тебе всё уже сказала. Что ещё тебе нужно услышать?

– Скажи, что тоже хочешь меня. Всего.

– Я люблю…

– Хочешь, а не любишь.

– Что? – Я потёрла лицо. Голова гудела и раскалывалась. – Я устала от разговоров, Людо, хочу вернуться к себе и немного поспать.

– Хорошо, сворачиваем болтовню, у меня тоже на сегодня другие планы.

– Да? И что же ты собираешься делать? – рассеянно спросила я, сверля глазами засов.

Одним неуловимым движением он оказался рядом, опрокинул меня на охапку сена и, не дав опомниться, навалился всей тяжестью. Удерживая запястья, сел сверху.

– Собираюсь сделать тебя женщиной. Своей женщиной.

Я онемела, глядя снизу вверх на склонившееся надо мной лицо, такое знакомое, но с непонятным чужим выражением. Слова кружили бессмысленным набором звуков.

По глазам поняла: не шутит. Да Людо и не умеет шутить… Но даже тогда не испугалась, я никогда его не боялась. Вместо этого накатила неконтролируемая ярость, я начала неистово вырываться, рыча и пытаясь его скинуть:

– Людо, встряхни мозги! Это же я, ты не сделаешь этого со мной!

– Встряхнуть мозги?! Ты всегда считала меня тупым!

– Это неправда! Да что на тебя нашло!

Все попытки высвободиться из-под него ни к чему не привели, только вымотали меня, а брат даже не вспотел, и впервые я не радовалась его силе.

– Ты на меня нашла! – проорал он в лицо, стискивая руки. – Себялюбивая дрянь! Думай только обо мне, Людо, – передразнил он, – а сама в это время вертела хвостом перед половиной замка. Что, хотела, чтобы это сделал кто-то другой? Твой Тесий? Доверенный? Может, вообще Бодуэн?

Он ляпнул это в запале, но я от шока перестала дёргаться.

– Бо… бодуэн… ты хоть слышишь себя со стороны?!

– Я-то себя слышу! А вот ты себя не видишь.

– Это неправда, – повторила я едва слышно.

– Но не волнуйся, – Людо деловито перехватил мои руки и завёл над головой, – я сделаю это получше любого из них.

Запястья горели огнём, придавленная нога ныла, но волновало меня сейчас совсем другое.

– Ты этого не сделаешь. Не причинишь мне боль, – быстро сказала я.

– Больно и не будет, только немного в самом начале, как у всех. А потом будет приятно.

– Я тебе этого никогда не прощу!

– Простишь, – уверенно заявил он, дёргая мою горловину. – Ты мне всё простишь, потому что любишь. Сама ведь говорила, что на свете нас только двое. Так из кого тебе ещё выбирать в мире, где я единственный мужчина?

– И Артур тебе не простит!

Но Людо уже не слушал. Отпустил меня и, дёрнув обеими руками, разорвал платье до пояса, а потом и камизу. Я тут же скрестила руки на груди, но он развёл их, разглядывая меня с каким-то жадным и растерянным выражением. Оказывается, самое ужасное – это невозможность прикрыться, хотелось провалиться до самых Скорбных Чертогов.

– Доволен? – зло прошипела я, чтобы голос не дрожал.

– Пока нет, но скоро буду, – пробормотал он, не отрывая глаз от распахнутого платья.

Положил ладонь на живот и неуверенно провёл к шее, царапая кожу мозолями. Потрогал большим пальцем припухшую нижнюю губу и, помедлив, сжал левую грудь.

Горло стиснул спазм, глаза стали горячими.

Даже ночь с Годфриком не вызывала такого тягостного чувства. Тогда было просто мерзко, а тут никакого отвращения – только ощущение чего-то глубоко неправильного.

Я крепко закусила губу, ненавидя себя за слабость. Людо тоже поморщился.

– Вот только не плачь, ты же никогда не плачешь. Сказал ведь, что не причиню лишней боли, если не будешь дёргаться.

– Ты, наверное, меня ненавидишь, да? – вырвался всхлип. – Поэтому наказываешь?

Чёрные глаза поднялись к моему лицу в глубоком искреннем удивлении.

– Наказываю? Ненавижу? Никто не любит тебя сильнее, чем я, Лора.

Он наклонился поцеловать меня, но я дёрнула подбородком, и поцелуй пришёлся в шею, за первым последовали другие. Я снова принялась судорожно отталкивать его руками и ногами, но когда поняла, что всё без толку, перестала сопротивляться и отвернула голову вбок, стараясь отрешиться от ладоней, всё смелее гладящих, мнущих и тискающих моё тело.

Спину кололо, резкий запах сухой травы и конского пота душил, а Людо казался тяжелее каменной плиты.

Мир рассыпался мозаикой. Шуршание сена, прерывистое дыхание Людо в полутьме, торопливые влажные поцелуи, покрывающие ключицы и грудь, ладони, блуждающие по бёдрам.

Внезапно неподалёку блеснула искра. Шпора. Она торчала обломанным краем кверху. Одна рука у меня была свободна, а бок Людо незащищен… Но при мысли о том, чтобы воткнуть в него острую, подёрнутую ржавчиной железку, меня затошнило. То, что сейчас произойдёт, я как-нибудь переживу, а вот если он истечёт кровью по моей вине – да по чьей угодно! – нет.

Прикосновения становились всё настойчивее. Теперь Людо била такая же дрожь, как недавно меня, шея заблестела от пота. Он стянул котту через голову и снова крепко прижался ко мне. Я дёрнулась, ощутив грудью горячую скользкую кожу на своей, холодной и липкой, и его сердце, с силой бухающее о мои ребра.

А обломок шпоры в каком-то полуярде… и пальцы незаметно поползли к нему – попытаюсь в последний раз. В себя воткну, просто раню до крови. Кровь отрезвляет… Но стоило сгрести железку, как он не глядя пригвоздил запястье. Вскинул шалые глаза и перевёл на шпору, словно не веря, что действительно держит мою руку.

– Неужто ударила б? – хрипло спросил.

– Людо, я…

– А вот я – никогда. – И начал выворачивать кисть, пока я не вскрикнула, выронив обломок.

Затрещала ткань брэ, бедра оказались резко раздвинуты, а пальцы крепко придавили ноги, когда я попыталась отодвинуться.

Людо навалился и… внезапно одеревенел: каждая мышца мучительно напряглась, глаза широко распахнулись, открыв яркие в полутьме белки с дорожками лопающихся сосудов.

Я поняла, что происходит, лишь в следующий миг, когда его руки и все суставы с шумом вывернуло в обратную сторону, откинув корпус в сидячее положение, а хребет сломало назад под острым углом, приклеив затылок к спине. Мучительная пауза на борьбу с собой, мычание, и он с хрустом выправил сперва тело, затем руки. Схватившись за волосы, рванул щёлкнувшую голову на место, мотнул ею и ударил ладонью по виску, прорычав:

– Не сейчас!!

Но тело уже били новые судороги. Лёжа под ним, я чувствовала их, как свои. Людо скатился с меня с глухим стоном, уткнувшись лбом в пол и подтянув колени к груди.

Первым порывом было вскочить и бежать к двери. Так я и сделала, пошатываясь и спотыкаясь. Но уже подняв засов, услышала позади очередной сдавленный стон и замерла. Праматерь, это же Людо! Куда я от него денусь? Ну, убегу сейчас, а смысл? Что я буду делать завтра, послезавтра и до конца жизни – прятаться от него? А вдруг кто-нибудь сейчас войдёт и увидит его в таком состоянии? Страшно даже представить… Он бы в такой момент меня не бросил, неважно, что было до того.

Прислонившись лбом к двери, я сглотнула. Потом саданула по ней кулаком.

– Чтоб тебя, Людо!

И обрушила засов обратно в паз.

Людо по-прежнему корчился на четвереньках. Фаланги всё ещё ломались то в одну, то в другую сторону, и по телу прокатывались судороги, но острый приступ он, судя по всему, подавил. Стянув на груди края порванного платья, я сделала к нему несколько шагов.

Он шумно вздохнул, подполз и уткнулся лицом мне в подол.

– Не уходи…

Я зажмурилась. Потом, помедлив, погладила его по голове дрожащей рукой, и он крепче прижался к моим коленям, вздрагивая и давя стоны. Тогда я поняла, что он ничего мне не сделает, села на землю и провела по волосам уже смелее.

– Не ухожу, я тут, с тобой.

Я продолжала гладить и успокаивать его, чувствуя, как судороги становятся реже и постепенно стихают. А потом вдруг ощутила, как по ноге ползёт горячая капля, за ней другая. Проводив их недоумённым взглядом, я посмотрела на Людо. Плечи у него беззвучно тряслись. И в груди вдруг что-то лопнуло, до краёв наполнив меня щемящей нежностью. Я порывисто обняла склонённую голову и поцеловала его в растрёпанную макушку. Захотелось оградить его от всех бед и напастей, нынешних и грядущих, и от самого себя. Я, которая не может постоять даже за себя, хотела защитить Людо, который одним пальцем со мной справится.

– Т-ш-ш, успокойся, всё хорошо.

– Ты же н-никуда не уйдёшь, правда? Не оставишь м-меня?

– Куда же я уйду, ты ведь у меня лучший.

Он шмыгнул, перевернулся на бок, продолжая прижиматься к моим ногам правой щекой, виновато обвёл пальцем наливающийся синяк повыше колена, который сам же и поставил, и глухо уточнил в подол:

– Насколько лучший?

– Самый-самый. – Я осторожно убрала с его щеки налипшие пряди. – Самый умный… – провела ладонью по волосам, – самый красивый… самый сильный, – содрогнулась от кожей прочувствованного воспоминания, как его рука выворачивает моё запястье, поспешно стёрла его из памяти и задумалась над следующим качеством, – и буквы у тебя самые корявые…

– Ты должна хвалить меня, – напомнил Людо.

– Да, точно. И волосы у тебя самые чёрные.

Я продолжала негромко бормотать, гладя его, и дыхание постепенно выровнялось. Когда я уже было решила, что Людо заснул, он хрипло прошептал:

– Вчера мне приснилось, что тебя нет. И в этом сне мне хотелось поскорее умереть, потому что я не знал, что делать в мире, где нет тебя.

Горло запечатал комок. Я с усилием проглотила его, прежде чем ответить.

– Это просто плохой сон, я здесь, с тобой, и никуда не денусь.

– Мы ведь всегда будем вместе?

– Конечно.

– И когда-нибудь ты полюбишь меня так же, как я тебя? Я больше не буду торопить, просто скажи, что однажды это случится.

– Спи, Людо.

Он перевернулся на спину и взглянул на меня снизу вверх. Бледные щёки покраснели, глаза, все ещё влажные, с густыми слипшимися ресницами, остановились на моих губах.

– Поцелуй меня, Лора.

Я помедлила, но он не подгонял, просто терпеливо ждал. Тогда наклонилась и прижалась к нему, не размыкая губ. Досчитала до пяти и выпрямилась. Боялась, что он попытается удержать или потребует поцеловать по-настоящему, но Людо только кивнул, прикрыл глаза и, снова перевернувшись на бок, моментально уснул.

А вот я не сомкнула глаз до рассвета.

Думала.

О своей нынешней жизни, которую привыкла считать чем-то временным, пока не достигнута Цель. Она поглотила, подчинила и забрала меня без остатка, в итоге все важное я оставляла на потом – на то время, когда месть свершится. Вот когда это случится, размышляла я в те редкие моменты, когда давала себе труд размышлять о будущем после торжества справедливости, уже можно задуматься и о других вещах. Когда это произойдёт, я смогу стать такой, какой всегда хотела видеть меня мама. Когда этот день настанет, всё будет по-другому, и моя настоящая жизнь наконец-то начнётся.

А сейчас я, как задержавший дыхание ловец жемчуга, нырнувший в пучину за новой раковиной: лишь когда нож раздвинет створки и сковырнёт жемчуженосного моллюска, я смогу оттолкнуться ногами от дна и всплыть на поверхность, вдохнуть полной грудью. Тогда у меня появится дом, муж, дети…

Муж этот всегда представлялся мне чем-то безликим и малоинтересным. Я просто знала, что он будет. Я не задумывалась, какой окажется его внешность, будет ли он молод или гораздо старше меня, станет ли тренироваться с мечом, фыркать и скалиться, когда раздражён, выводить корявые буквы и просить причесать ему волосы или причёсывать мои. Он просто будет, и всё. Как и дети, такие же безликие дети безликого отца.

Единственное, что я знала наверняка, – рядом обязательно будет Людо. Потому что и на миг не могла допустить, что его вдруг не окажется в этой моей будущей распрекрасной жизни. Да что там: я и завтрашний день без него представить не могла – получалась какая-то тусклая и дырявая, как сыр, картина…

Не знаю, как правильнее охарактеризовать моё к нему отношение, просто потому, что сильному чувству невозможно дать точное определение, не сделав его при этом ущербным, ибо нельзя загонять в рамки то, что по природе своей не имеет границ.

И вот теперь стало ясно: не будет никакого мужа. И детей тоже не будет. Лишь тот, кто давным-давно стал частью меня.

Частью, вросшей столь глубоко, что не всегда я могу различить, где кончается он и начинаюсь я. Даже не знаю, есть ли вообще я без него… кто такая Лора без Людо?

Я никогда не была Лорой, которая сама по себе – только с ним. Всегда только с ним. Тесий прав – вечное «мы»: наш голод, наша Цель, наша правда. И я не знаю, каково это, быть отдельно, жить отдельно, думать отдельно. И мне страшно узнать… я не хочу знать!

И не нужно. Мы что-нибудь придумаем, мы непременно что-то придумаем. Я придумаю, завтра же. Прямо с утра! Забуду о том, что случилось здесь и в башне. Отомщу, как и должна была. Ибо до тех пор, пока я не вырву из себя этот отравленный шип, он так и будет пропитывать меня ядом.

Поэтому чем скорей мы здесь покончим, тем лучше.

А затем… затем мы с Людо уедем далеко-далеко, где не будет снов про Гостя, и даже рыжего цвета не будет… Начнём жить с чистого листа.

Да, именно так.

Стоило так подумать, как в щель под крышей проник рыжий луч. Рассёк конюшню надвое и подобрался к нам. Я отодвинулась, прикрывая Людо ладонью. Усмехнулась, когда луч остановился, не достав совсем чуть-чуть…

И тут все щели вспыхнули разом: рассвет пробил полумрак дождём стрел. В них рыжим пеплом кружили былинки, ложась на лицо.

И чей-то образ дрожал в вязи солнца.

Я прикрыла веки, сглотнув.

Уедем… да.

И в том «далеко» всё непременно будет лучше, чем здесь…

* * *

– Эй, Циклоп! – Сдёрнули с головы капюшон, обнажив голый череп с редкими клоками волос.

Вокруг захохотали.

– Не обращай внимания, – шепнула я Артуру углом рта, возвращая капюшон на место и ускоряя шаг.

– Я к тебе обращаюсь! – На этот раз слова сопроводил пинок, от которого брат пробежал пару шагов и упал на руки.

– Не останавливайся, – велела я, на ходу помогая ему встать и торопясь дальше.

– Ты не только слепой, но ещё и глухой? – Ком грязи влепился в глаз, которым Артур не видит, отчего голова дёрнулась.

– Отстань. Он ничего тебе не сделал, – бросила я тихо через плечо.

Говнюк увязался от самой площади, собирая зевак, как хлебный мякиш – подливу.

– Заткнула хлебало, шалава! Не с тобой толкую, а с Циклопом.

– Он не умеет говорить.

– Слыхали? – восхитился тот, повернувшись к остальным. – Циклоп ещё и немой!

Раздался новый взрыв смеха.

Дура. Ну какая же я дура: решила показать Артуру цирк, пока Людо спит. Показала.

– А такая рожа у тебя, чтоб девкам нравиться? – не унимался тот.

– Да он девки отродясь не нюхал, – залилась толстуха, тряся бусами на необъятной груди. – Ему и макаки за радость!

На счёт «три», – шепчу я.

Артур вжимает голову в плечи – он все понял.

«Раз».

– Не для того ли мы созданы по образу и подобию Праматери, чтоб высказывать своё мнение? Так вот вам моё: уроды должны знать, что они уроды! Пральна я говорю?

«Два», – подхватываю черепок, краем глаза замечая, как нас обступают, сжимая круг. Брата толкают плечом.

– Три! – Бью назад, прямо в лоснящийся холодец щеки.

От визга закладывает уши.

– Порезала! – пучит глаза толстуха, зажимая лицо. Меж пальцев струится кровь. – Эта сучка меня порезала! Всё видали, люди добрые? Всё лицо попортила.

Было бы что портить.

– Мильдаа!

– Бей уродов!!!

– Беги, Артур!

Сразу несколько тел сшибают меня и валят на землю, и ещё столько же бросаются вслед за братом.

– Беги за Людо! – ещё успеваю выкрикнуть я, прежде чем подавиться грязью, когда мне наступают на спину, впечатывая в неё лицом.

* * *

Януш первым влетел в сарай. Замедлил шаг, озираясь по сторонам, и перебросил в другую руку гвоздь в два пальца длиной и один толщиной.

– Циклоооп, выходи! – позвал он.

Когда никто не ответил, двинулся вглубь, наставив его остриём вперёд.

– Выходи, и я, быть может, оставлю тебе глаз…

Под ногами шуршала солома, в воздухе кружили пылинки.

– Тогда пеняй на себя, – отвёл он висевшее на бечеве тряпьё. – Сковырну для ровного счёта.

Раздавшийся рядом шорох заставил его резко повернуться, но то была лишь порскнувшая прочь крыса. Януш поддел носком башмака коробку, откуда та только что выползла, и отшвырнул её с дороги.

– А потом вернусь за той тощей шваброй и хорошенько её…

Выдох сзади, и руку перехватили.

– Циклоп? – удивлённо обернулся Януш, но выступившее из тьмы лицо было ему не знакомо.

– Я за него, – хрипло ответил брюнет, разворачивая запястье, и вогнал гвоздь в горло.

* * *

Кровать бодро скрипела под поощрительные стоны, которые перешли в истошный визг, когда взгляд девушки упал на дверь.

Спихнув с себя трудящееся тело, она подтянула простынь к груди, в ужасе таращась на зрителя. Любовник замер, как был.

– Он взял меня силой, – неуверенно сообщила Йоса в наступившей тишине, пальчиком указав, кто, вернее, что именно взяло, чтоб уж точно не осталось сомнений.

Уточнение было не лишним: сомнения и впрямь одолевали при виде вмиг опавшего, скукожившегося под обвиняющим перстом и вообще притворяющегося, что его тут нет.

Подумав, добавила:

– Я… я кричала!

Стражник и не пытался отрицать – ещё не отошёл от шока.

– Я слышал ваши крики и поспешил на помощь, – заметил регент, опираясь плечом о косяк.

Наконец опомнился и стражник.

– Пощадите, Ваше Высочество! – бухнулся он на колени. И забормотал – про семерых по лавкам да старуху мать… и что всего раз… и готов кровью смыть… но надеется на…

Это было бы смешно, если б не было так страшно. И если б приключилось не с ней… Да хоть с той же стервой Жанной, что должна была стеречь под дверью, а теперь вот умоляюще смотрит из-за широкого плеча. Всё из-за той дряни, с которой Йоса заключила сделку и которой вечно нет на месте, когда она нужна. А Жанна заснула? Отлучилась куда? Уже неважно… Что Йосе теперь её раскаяние! И пусть не мечтает выйти сухой: уж если на дно, так вместе – потянет её, как сообщницу. Фрейлину не жаль…

Жаль себя. До жути, до злых слёз жаль умирать за это ничтожество на полу! Взяла-то сегодня чисто от скуки… И не так уж он был хорош – стонала больше для порядка. Ни один мужчина не стоит того, чтоб за него умереть.

И Йоса невольно трёт шею, будто к ней уже примиряется сталь, чтоб разлучить голову с телом. Или закопают живьём? Затравят псами? Неизвестно… Точно известно одно: королев казнят за измену.

Ладно бы другой кто, но регент… Если и был в замке тот, кого Йоса опасалась, то именно он стоял сейчас перед ней: всегда-то любезен, на улыбки горазд, да только мутна эта водица… Уж в мужчинах-то Йоса понимает.

– Вон, – оборвал он стражника, не сводя с неё глаз. – Мне нужно поговорить с королевой.

Здоровяк тут же метнулся к двери, забыв про Йосу и про одежду. На полдороге вспомнил – про одежду, – метнулся обратно, передумал, засуетился и, вконец запутавшись, выскочил из комнаты в чём мать родила. На Йосу и не обернулся. А сколько слов-то красивых было сказано между первым и вторым разом!

Регент что-то тихо бросил фрейлине – верно, тоже отослал, – запер дверь и подпёр спиной, скрестив руки на груди. Заговаривать не спешил.

Смотрел.

И под этим затянувшимся взглядом страх сменился растерянностью, а та – надеждой. Йоса знала, о чём думают мужчины, когда на неё смотрят.

И крик сразу не поднял, а значит…

Медленно, боясь дышать, она потянула простынку вниз, обнажив аппетитную грудь.

Потупилась стыдливо.

– Да простит мне Праматерь этот грех: вы всегда нравились мне больше супруга…

Даже душой не кривила – ей всякий нравился больше супруга. Вскинула нерешительный взгляд, стараясь казаться трогательной и невинной. А заодно припомнить, каково это – быть невинной…

Замерла и…

Выдохнула с облегчением, когда он направился в её сторону. А ещё с презрением: все мужчины одинаковы, всем им нужно только одно! И этот не исключение.

Подставила губы, когда навис, прикрыла веки, чувствуя, как по коже скользит рука… пока не дошло, что рука эта подтягивает простынь обратно. И тут же захрипела от стянувшейся удавкой на горле ткани, в испуге глядя в ледяные глаза.

– Я сказал «поговорить».