49

Почувствовав на себе чьи-то руки, я протестующе застонала. Они подняли меня с постели и куда-то понесли. Какое-то время я ещё силилась взглянуть на того, кто это сделал, а потом сдалась, смежив веки.

* * *

Аккуратно опустив свою ношу на постель, Бодуэн прилёг рядом.

– Прости, Хамелеонша, я осёл…

– Да, ты осёл, – едва слышно прошептала она, то ли ему, то ли уже в рассеянности сна, от которого её глаза задвигались из стороны в сторону под сомкнутыми веками.

Отодвинувшись, принялся рассматривать лежащую рядом девушку. Теперь, когда внимание больше не отвлекали большие злые глаза, он вдруг впервые с удивлением заметил, какая она маленькая и хрупкая.

Тут веки трепыхнулись, и на него уставились чёрные маслины:

– Вы снова пришли, – прошептала она. – Я думала, вы больше никогда не придёте…

– Да, я… пришёл, Хамелеонша, – растерялся он.

– Конфеты принесли?

– Прости… кажется, я их забыл.

Она издала разочарованный вздох.

– Тогда в следующий раз принесите. Только чтоб настоящий марципан, а не каштаны, ладно?

– Ладно…

Удовлетворённо кивнув, она снова смежила веки.

Проведя ладонью по лицу, Бодуэн вышел из спальни и кликнул слугу.

* * *

Я не сразу поняла, где я. Потерев глаза, обнаружила, что лежу на постели, а за стеной слышатся голоса. Один был низкий и чем-то недовольный, а второй, кажется, принадлежал женщине. Но она говорила так тихо, что не удавалось различить интонации.

Пошевелившись, я вдруг почувствовала что-то в ногах. Это оказалась шкатулка. Поместив её себе на колени, я приподняла крышку. Нос пощекотала смесь пряностей. Там оказались крупные ровные шарики молочного цвета. Потрогав один из них, я вдруг поняла, что это, хотя раньше никогда не ела марципан и почему-то представляла его себе охристого цвета. На вкус он не был похож ни на что из того, что я пробовала прежде. Но ссора за стеной набрала обороты, и я отложила шкатулку.

Внезапно всё стихло, и громыхнула дверь, как если бы второй участник выбежал, или скорее за ним её со злостью захлопнули. Пару мгновений спустя Бодуэн ворвался в спальню. От прежнего спокойствия не осталось и следа.

– Бланка ждёт дитя.

Я молча продолжила смотреть на него. Слова ударили в голову, как камень в пустое ведро – в ней что-то прозвенело, но смысл ухватить не получилось.

Он принялся расхаживать туда-сюда.

– Я знаю, это сделал твой брат!

– Это она так сказала?

– Она так и не призналась, кто отец, но это не мог быть никто, кроме него. Он понесёт наказание.

Откинув одеяло, я выпрыгнула из постели.

– Ты не посмеешь!

– Да от него за сто ярдов разит виселичной верёвкой! – Бодуэн шагнул ко мне, схватил за плечи и встряхнул. – Где он? Его нигде не могут найти!

– Не знаю! А даже если б знала – не сказала бы. Отпусти!

Я попыталась освободиться, и он снова встряхнул.

– Не нравится быть беспомощным, да? – зло кинула я. – Ты ведь никогда не принимал нас всерьёз, меня и брата, правда? Ещё бы: ты ведь самый умный, всегда на два шага впереди, всегда всё просчитываешь, всё учёл… Кроме одного: не стоит недооценивать тех, кто слабее и глупее тебя. Думаешь, власть у тебя, а на самом деле ты цепной пёс короны, проклятый вечно сторожить этот трон для других!

Вырвавшись, я отскочила и в тот же миг почувствовала, что что-то держу. Бодуэн тоже перевёл взгляд на мой кулак, в котором был зажат его браслет-косичка. На запястье осталась полоска незагоревшей кожи.

– Верни его, – сказал он до жути спокойным тоном, протягивая раскрытую ладонь.

Я разжала пальцы, разглядывая косичку. Оборванные концы пушились отдельными ниточками лески… Вглядевшись, я вдруг поняла: не ниточками – волосками.

– Чьё это? – спросила я, отводя руку и рассматривая волоски на свет. Белокурые, тоненькие… совсем как тот волос, который я сняла с носа Хруста возле алтаря. Наверное, Бодуэн тогда зацепился браслетом за выступ камня. Почему-то легко было представить их обладателя, вернее, обладательницу: такую же тонкую и бледную.

– Верни, – повторил Бодуэн.

Ни слова не говоря, я выдернула один волосок и быстро проглотила.

– Нет! – дёрнулся он ко мне.

Но горло уже обожгло. Меня мотало так, как если бы к волосам было примешано что-то ещё. Наверное, и было примешано. Вряд ли за столько времени браслет даже не потемнел бы, если бы не оказался заговорён.

Когда всё прекратилось, я повернулась к Бодуэну. Он потрясённо смотрел на меня. При других обстоятельствах выражение его лица было бы даже смешным.

Повернувшись к зеркалу, я увидела женщину, чуть постарше меня – лет двадцати. Я не слишком ошиблась: она действительно была тонкой и бледной. Красивой? Да, пожалуй. Всяко уж красивее меня. Белокурые волосы спускались до талии, обволакивая её. Разве что слегка опущенные уголки губ портили картину. Что-то в ней показалось неуловимо знакомым. Казалось, я не раз видела её… на стене, и в саду и… перед глазами встал медальон, бережно раскрытый и потом так же бережно спрятанный обратно и прижатый ладонью.

«Матушка умерла родами…»

Я обернулась к Бодуэну. Он всё ещё ошеломлённо рассматривал меня, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты ведь не дядя Бланки, – произнесла я наконец. – Ты её отец.

Мускул на щеке Бодуэна дёрнулся, но он ничего не ответил.

Вспомнилось вдруг, как он напрягся в коридоре, когда Бланка его обняла. Тогда я подумала, что он раздражён и не хотел бы, чтобы их кто-то увидел рядом. Теперь стало ясно: действительно не хотел бы. А ещё Бланка левша, как и Бодуэн. Судя по конторке в комнате, обучена грамоте, что непривычно для девушки.

– А ты ведь её любишь, – дошло до меня. – Без памяти любишь свою единственную дочь – ради нелюбимой не стал бы столько притворяться. А рядом стараешься не быть, чтобы никто не заметил сходства, да? Зря волнуешься: не так уж вы и похожи. Слушай, а ты уверен, что она твоя?

Ткнув наугад, я впервые задела его по-настоящему и теперь со злым извращённым удовольствием проворачивала пальцы в до сих пор нарывающей ране.

Скинув камизу, я оценивающе обхватила небольшие крепкие груди.

– А я неплохо сохранилась для мертвячки, пролежавшей под землёй сколько… десять, больше лет? Ах да, мать Годфрика ведь умерла, рожая Бланку.

Пройдя мимо него, я легла на кровать и широко раскинула ноги.

– Как насчёт того, чтобы вспомнить старые добрые времена? – Облизнув пальцы, я томно провела по промежности, раздвигая ноги ещё шире, и протянула к нему руку с зовущей улыбкой. – Ну же, иди ко мне, я соскучилась. Под землёй совсем нет развлечений.

– Прекрати, – произнёс он севшим голосом.

– Что такое, милый? – Я приподнялась на локтях. – При жизни я была другой? Ах, верно, Бланка вся в меня, значит, нежной и скромной? И ты входил в моё тело, как в храм? – Подмигнула. – Смерть меняет человека, теперь делай со мной всё, что захочешь. Я позволяла тебе сзади? – Махнула рукой. – Чего уж там, получишь в любой позе, я сегодня добрая.

– Перекидывайся обратно, – срывающимся голосом произнёс он и тут же заорал со вздувшимися на лбу венами. – Перекидывайся, я сказал!

Я обиженно надула губы.

– Все-все, поняла. Я была почти девственницей, когда ты имел меня, и лежала страдающим бревном. Ты же не взял меня силой, нет? Нет, уверена, я отдалась по большой и чистой любви, спасаясь от холодности супруга-мужеложца, и ты тоже любил меня, страстно и возвышенно, как не любил ещё ни одну женщину, поэтому имел тайком от брата, до сих пор носишь при себе мои волосы и поэтому убил своим ублюдком. – Я округлила глаза. – Только не говори, что я понесла с первого раза. Мы хоть успели повеселиться?

Он провёл ладонью по лицу, приходя в себя, быстро подошёл, за волосы сдёрнул меня с постели и коротко шлёпнул по щеке.

– Перекидывайся.

От удара коленями о пол из глаз посыпались искры, но я выдавила громкий злорадный смех.

– В чём дело, любовь моя? Или я слишком похожа на Бланку? Так могу отвернуться в процессе.

Я ухватилась за его пояс, пытаясь развязать, но он хлестнул по руке.

– Ты ведёшь себя, как…

– Кто? Шлюха?

– Выродок.

Слова ударили горькой пощёчиной.

– Это ты сделал из меня выродка!!

– Нет, Лора, две вещи в жизни люди делают сами и в полном одиночестве, неважно, сколько человек вокруг: умирают и превращаются в подонков.

Меня поволокли к выходу.

– А Лиана в королевской усыпальнице, а не под землёй, – сказал он, вышвыривая меня, и кинул следом одежду.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Какое-то время меня трясло, я, тяжело дыша, приходила в себя. Потом судорожными движениями натянула одежду и побежала вниз, на ходу перекидываясь.

Когда я ворвалась в точно такую же башню, сидевшая там девушка подняла голову. Глаза красные, но она не плакала.

– Ваш дядя хочет вытравить плод! – кинула я Бланке с порога.

Она бессознательным жестом прикрыла живот, испуганно глядя на меня.

– Это ведь моего брата?

Опустив голову, она кивнула.

Внезапно лихорадочно метавшиеся в моей голове мысли слепились в план.

– Я знаю, что делать, только нужно спешить. Сперва призовите Хруста.

Мгновение Бланка смотрела на меня, колеблясь, и на её лице виднелись все те вопросы, которые она не задала. Потом прикрыла глаза. А открыла уже полностью белые.

– Он услышал, – произнесла она.

– Хорошо. Скоро вернётся Дита?

– Она уехала на берег за снадобьем от тошноты.

– Значит, время ещё есть, – кивнула я. – А теперь нам пора собираться.

Бланка обернулась на дремлющего на кровати Финика.

– Его мы взять не сможем, – предостерегла я.

Помолчав, она грустно кивнула и пододвинула к нему тарелочку с нарезанными корешками.

Истёкшее в ожидании вульписа время показалось мне самым долгим в жизни. Наконец в дверь поскреблись. Распахнув её, я с облегчением увидела на пороге Хруста.

– У меня будет для тебя задание, малыш, – сказала я, беря кусочек пергамента, который протянула мне Бланка. – Ты должен разыскать Людо и передать ему это. – Черкнув пару слов, я вложила в записку только что отрезанный локон и сложила её.

Зверёк скривился.

– Быстро! – подтолкнула я его.

Когда он скрылся, я снова повернулась к принцессе, на лице которой застыло растерянное и вместе с тем решительное выражение.

– У вас всё готово?

– Да.

– Тогда пора.

* * *

Оставшись один, Бодуэн сжал ладонями виски.

Его тащат к Хенрику как нашкодившего щенка, чуть ли не за шкирку. Сидящий за столом брат не предлагает ему присесть. Хенрик и в кабинете – редкое зрелище. Он если и появлялся тут, то не чаще, чем нужно было подписать составленные лордами за него приказы.

– Я всё знаю, – ничего не выражающим голосом произносит он. – Лиана твердила твоё имя в горячке.

Бодуэн почувствовал, как холодеет. То, что начиналось как приятное развлечение, постепенно приняло серьёзный оборот.

– О своём ублюдке не волнуйся – я воспитаю его как своего. Но с этого дня тебе будет запрещено даже смотреть на него. Всё, свободен.

– А что будет с ней? – выталкивают губы.

– Позаботься лучше о себе.

И вот Бодуэн бежит по бесконечному серпантину ступеней, кажется, готовый оглохнуть от раздающихся наверху криков младенца.

Когда он вбегает в башню, там два стражника и акушерка. В ногах роженицы надрывается дитя. Простыни влажные от крови. Глаза лежащей на кровати глубоко запали и обведены сиреневыми кругами. Вот только в позе что-то не так, и нет никакого шевеления груди…

Бодуэн падает на колени, прижимает свисающую руку к губам. Смотрит на измученное лицо. К её носу пристало пёрышко. Какое-то время Бодуэн непонимающе его разглядывает, потом аккуратно снимает. Откуда здесь перья? И почему подушка лежит рядом, а не под ней?

Акушерка отводит глаза.

– Она скончалась родами? Как жаль… – раздаётся позади. Вошедший Хенрик смотрит на бывшую супругу равнодушно, почти со скукой. – Унесите её. А его увести.

Бодуэн так и не смотрит на дитя, которое акушерка, торопливо обернув простынями, проносит мимо него. Он снова смотрит на брата. И уже тогда он знает, что убьёт Хенрика.

А потом впервые в жизни нырнул с головой в государственные дела, во искупление. И на удивление всем, перевоспитался из повесы.

* * *

Бодуэн смотрит на кровать, на которой недавно видел призрака, и оказывается в шумной трапезной.

Вино, как обычно, льётся рекой. Он оборачивается к вошедшей женщине, за руку которой держится девочка лет семи. Она прячется за юбкой Диты, зажмуриваясь от громких звуков, и на лице её написано желание поскорее вернуться обратно в башню. Ей явно не нужен этот праздник в честь Дня её рождения, полный незнакомых людей, хохота и пьяных выкриков. Бодуэн тотчас отворачивается к какому-то приятелю, хлопнувшему его по плечу.

А снова оборачивается, когда зал сотрясает рёв. Медведь, которого Бланке преподнёс один из иностранных послов, встал на задние лапы. Одна из сдерживавших его цепей лопнула.

Взгляд останавливается на застывшей перед ним маленькой фигурке, вокруг которой гости образовали почтительный полукруг.

Дита потом сказала, всё из-за той сказки, в которой девочка подружилась с медведем… Бланка верила в сказки.

При виде занесённой лапы вино мгновенно испаряется, вытесненное страшным осознанием – удар неотвратим. Что бы Бодуэн сейчас ни приказал.

Он и сам не понял, как сделал это – просто ноги вдруг понесли вперёд.

В первый миг даже ничего не почувствовал. Так, бывает, по нечаянности плеснёшь на себя кипятком, и на краткие доли вода даже кажется холодною. Все чувства, все жилки замирают, подбираются, чтобы вытолкнуть наружу её.

Боль.

Она не наступила. Она обрушилась, смяла, разорвалась в каждой точке тела и сознания одновременно, прошлась по животу калёными плетьми преисподней, выдирая мясо заодно с разумом. До невозможности вдохнуть, двинуться, кричать, потому что боль была сильнее крика. Сильнее самой боли. До потери себя, до чёрной бездны кровавыми пузырями на губах, и пальцев, бестолково пытающихся зажать разрывы, удержать внутри скользкое и вываливающееся. И сильнее этой боли только облегчение – успел…

Огромные глаза ребёнка, остекленевшие от непролитых слёз – слишком велик был испуг, – и последнее усилие, направленное на ревущего, беснующегося от вида и запаха крови зверя. И медведь безвольно сникает, сосёт лапу и послушно отвешивает поклоны. Весь остаток вечера, из которого сам Бодуэн не помнит уже ничего, даже то, как его зашивали.

* * *

– Эй, лордёнок!

Мальчишка лет одиннадцати встаёт с камня ему навстречу. – Ещё никто не ослеп от твоих зубов?

– Ты свои покажи – и будем в расчёте.

Освиг незлобливо улыбается, выставляя коричневые пеньки, и Бодуэн подаёт руку, которую тот пожимает, предварительно обтерев о штаны. Он знает, что красив, ну и что? Не то чтобы ему это как-то мешало в жизни. Не у каждой девицы здесь такая чистая кожа и густой волос. Да и что плохого в целых зубах?

Освиг мнётся, глядя в землю. Он знает Бодуэна, как сына подмастерья, но и того для него много.

– Привет, Ибби, – поворачивается Бодуэн к малышу лет трёх, гоняющему колоском божью коровку в траве. Неподалёку пасётся стадо быков. Раскрыв ладонь, Бодуэн протягивает мальчику серый кусочек сахара, на который тот смотрит, открыв рот, как на драгоценность. – Держи, это тебе.

Ибби берет его аккуратно, двумя пальцами, и так, будто может повредить.

Освиг шмыгает, вытирая нос рукавом.

– И где только ты всё это хапаешь? – неуклюже посмеивается он, и Бодуэн чувствует, что ему, несмотря на то, сколько раз они уже виделись, неловко – от разницы их одежд и манер и всего того, что любому сразу бросается в глаза.

– На кухне стащил, – сверкает улыбкой он и даже не врёт. – Но для нас с тобой есть кое-что получше.

Устроившись в тени дуба, они раскрывают мешочек, который он принёс с собой. Вскоре, растянувшись на земле, уже передают друг другу свёрнутый трубочкой лист, набитый пахучей крошкой, от которого вьётся дым. Сладковато-терпкий аромат стелется над полем, расслабляя и наводя дурман, отчего поле кажется горящим морем золотых колосьев. Бодуэн расслабленно, но вместе с тем внимательно слушает последние новости из деревни, время от времени наводя Освига правильными вопросами. Отчего не совместить дружбу и нужное дело? Отцу полезно знать, что тревожит простой люд и что говорят о короле. Всегда лучше заранее быть предупреждённым о слабых местах.

Внезапно он приподнимается на локте. Один из быков отделился от стада и, раздувая ноздри, смотрит на ребёнка перед собой. Или скорее на серый кусочек, который тот протягивает ему на руке.

– Ибби, отойди! – кричит он, но мальчик не двигается с места.

– Ибби, нет! – вскидывается рядом Освиг.

Бодуэн вскакивает, чувствуя смесь растерянности и возбуждения. Освиг уже бежит к стаду, на ходу расправляя конопляный кнут.

Бодуэн хочет последовать за ним, но его вдруг что-то ударяет в центр груди. Следом обрушиваются запахи – бычьего пота и колосьев, и нагретой земли, и даже этого синего неба, – даря ощущение странной растворённости и соединённости с животным.

Солнце топит всё во вспышке, на фоне которой мчится бычье стадо, сминая колосья и погребая под собой две фигурки.

Оно гаснет так же резко, как его разум, напоследок мигнув огромным золотым псом.

* * *

Услышав от входа шуршание, Людо поднял голову. На него неприязненно уставились два зелёных глаза.

– А… это ты. Значит, не подох?

Фыркнув, словно плюнув, зверёк подтолкнул к нему пергаментный комочек и, махнув хвостом, скрылся. Приблизившись, Людо поднял его. Это оказалось послание. Медленно его прочитав, он стиснул прядь в кулаке, какое-то время борясь с собой.

– Эй, ты здесь? – позвал от порога ненавистный голос.

Пригнув голову, в конюшню зашёл король. Красные волосы тщательно причёсаны, на боку висит поясной меч, рука сжимает хлыст.

– Да, – хрипло откликнулся Людо.

– Мой конь ещё не готов? – удивился тот, вставая рядом.

– Я… отвлёкся.

На бледных, в крапинках веснушек, губах появилась улыбка.

– Ты готовил что-то? Для меня? – спросил король и провёл тыльной стороной ладони по его предплечью – жест, от которого Людо давно воротило.

Он неопределённо повёл плечом.

– Вот это? – кивнул тот на сжатую руку.

– Можно и так сказать.

– Мне это понравится?

– Не уверен, но это понравится мне, – произнёс Людо, обходя его и вставая сзади.

Их тени отражались на стене.

– И скоро ты мне это покажешь? – спросил король, тяжело дыша и откидывая голову ему на плечо.

Отведя в сторону красные волосы, Людо потянулся к бедру короля.

– Уже сейчас, – выдохнул он и, с облегчением прикрыв глаза, полоснул снятым с бедра мечом по бледному, с торчащим кадыком, горлу.

Кровь веером расправилась на стене. Глаза Годфрика распахнулись. Пальцы судорожно метнулись к горлу, скребя, словно пытаясь затолкнуть обратно толчками выбрасывающуюся из него жизнь. Какое-то время он давился, клокоча, наконец с хрипом повалился лицом вперёд, вздрогнул несколько раз и затих.

Быстро оглядевшись, Людо обтёр меч о его одежду и, ухватившись за дорогие кожаные сапоги, оттащил тело в пустое стойло. Накидав сверху соломы и присыпав ею красные пятна, схватил седельную сумку, оружие и выскользнул наружу.