Глава 33

Первые ступени были широкими, основательными, вырубленными с расчетом на то, что по ним будут ходить поколения гномов, нагруженные инструментами и добычей. Но чем глубже мы спускались, тем уже становилась лестница, тем круче угол наклона. Стены сжимались с обеих сторон, словно сама гора пыталась раздавить непрошеных гостей.

Свет моего фонаря дрожал на неровном камне, выхватывая из тьмы детали, которые в другое время я бы с интересом разглядывала. Вот прожилка какого-то белого минерала, вьющаяся по стене, как застывшая молния. Вот глубокая царапина — след древней кирки, оставленный сотни лет назад. Вот крохотный сталактит, только начинающий формироваться, капля за каплей, год за годом.

Но сейчас красота подземного мира проходила мимо моего сознания. Все внимание было сосредоточено на том, чтобы не оступиться, не соскользнуть на влажном камне, не удариться головой о низкий свод. Каждый шаг требовал концентрации. Каждый вдох напоминал, что воздух здесь другой — более холодный, более влажный, пропитанный запахами, которым не было названия в моем лексиконе.

Запах камня. Не просто холодного булыжника городских мостовых, а живого камня, древнего, помнящего времена, когда на поверхности еще не ступала нога разумного существа. Запах воды, просачивающейся сквозь трещины, несущей в себе минералы из глубин. Запах земли тяжелый, плотный, давящий на легкие.

И еще едва уловимый, но оттого не менее тревожный запах чего-то металлического. Крови? Или просто железной руды в породе? Я не могла понять.

Впереди шли гномы, и я слышала обрывки их разговоров. Они говорили на своем языке — низком, гортанном, полном резких согласных, которые отражались от стен и множились эхом. Но иногда переходили на общий язык, видимо, обсуждая что-то важное для всей группы.

— … третий уровень держит, но четвертый под вопросом, — бормотал один из них, Торгейр, что выдавал нам снаряжение. — Слышал треск, когда проходил утром. Нехороший треск.

— Укрепим после, — отвечал другой. — Сейчас главное до Сердца Горы добраться. Остальное потом.

— Если будет «потом», — мрачно добавил третий.

Брокен что-то рявкнул на гномьем, и разговоры стихли. Только стук сапог по камню, тяжелое дыхание и иногда тихий звон, когда чье-то снаряжение задевало стену.

Время под землей текло иначе. Наверху его можно было отмерять по солнцу, по теням, по звукам: колокольному звону, крикам торговцев на рынке, пению птиц. Здесь не было ничего. Только тьма, нарушаемая узкими конусами света от фонарей. Только однообразный стук шагов. Только собственное дыхание, которое казалось слишком громким в этой абсолютной тишине.

Я пыталась считать ступени, чтобы как-то зацепиться за реальность. Сто. Двести. Триста. Но сбивалась, теряла счет и начинала заново. Бессмысленное занятие, но оно помогало не думать о том, сколько тонн камня навалилось над нашими головами. О том, что единственный путь наружу лестница позади, которая становилась все более далекой с каждым шагом.

Ноги начали ныть. Сначала просто усталость в икрах — спуск по крутой лестнице давался тяжелее, чем я думала. Потом к ней добавилась боль в коленях, резкая и неприятная при каждом сгибании. Спина тоже напомнила о себе — сверток с Сердцем Голема, хоть и не был особо тяжелым, оттягивал плечи назад, заставляя держать непривычную позу.

Я сжала зубы и продолжала идти. Жаловаться было некому и незачем. Гномы спускались с той же неумолимостью, с какой камень катится с горы. Маги впереди тоже не издавали ни звука, хотя я видела, как молодой огневик периодически прислонялся к стене, хватая ртом воздух.

Сколько прошло времени? Час? Два? Казалось, целая вечность. Мышцы горели, в глазах плыло от постоянного напряжения, пытающегося разглядеть следующую ступень в пляшущем свете фонаря. Дыхание участилось, стало поверхностным — воздух здесь был беднее кислородом, чем на поверхности.

Когда Брокен, наконец, остановился и поднял руку, сигнализируя привал, я чуть не упала от облегчения.

— Десять минут, — объявил он. — Пейте, ешьте. Дальше будет только хуже.

Мы оказались в небольшом расширении тоннеля — не то чтобы зал, скорее просто место, где стены отступали чуть дальше друг от друга. Достаточно, чтобы вся группа могла сесть, не толкая друг друга локтями.

Я опустилась на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене, и только тогда почувствовала, насколько вымоталась. Руки дрожали, когда я отстегивала флягу. Первый глоток воды показался нектаром богов — холодной, чистой, смывающей пыль с пересохшего горла.

Сорен устроился рядом со мной. Я заметила, что он выбрал место так, чтобы оказаться между мной и потоком холодного воздуха, тянущего из глубины тоннеля. Небольшой жест заботы, который в обычной ситуации я бы, возможно, не оценила. Но здесь, в этой каменной утробе, где каждое проявление человечности было на вес золота, я была благодарна.

— Как ты? — спросил он тихо, доставая из своего мешочка вяленое мясо.

— Устала, — честно ответила я, разворачивая собственный паек. Плоская лепешка из какой-то грубой муки и кусок мяса, настолько высушенный, что больше напоминал дерево. Но когда я откусила, вкус оказался неожиданно приятным — соленым, с привкусом дыма и каких-то трав. — Не думала, что спуск будет таким тяжелым.

— Первый раз всегда сложнее, — Сорен жевал методично, экономя силы. — Организм не привык к разреженному воздуху, к постоянному напряжению ног, к темноте. Во второй раз будет легче.

— Надеюсь, второго раза не будет, — пробормотала я.

Он усмехнулся, и в неверном свете фонарей его лицо на мгновение показалось почти юным.

— Справедливо.

Мы ели молча несколько минут. Вокруг слышались тихие разговоры — гномы между собой, маги перешептывались о чем-то. Но мы с Сореном просто сидели, восстанавливая силы, наслаждаясь этими краткими минутами покоя.

— Тебе не холодно? — спросил он, когда я допила воду и закрутила флягу.

Я покачала головой, хотя на самом деле прохлада начинала пробираться сквозь кожаный нагрудник. Но признаваться в этом казалось слабостью.

Сорен не поверил. Молча снял свой плащ и накинул мне на плечи. Ткань была теплой от его тела, и я невольно уткнулась в нее глубже.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что, — он вернулся к своей еде. — В подземельях главное — не дать телу остыть. Потеря тепла быстро приводит к потере концентрации. А здесь это может стоить жизни.

Практичное объяснение, лишенное всякой сентиментальности. Но все равно приятное.

Неподалеку Торгейр рассказывал что-то остальным гномам, и его голос был негромким, почти убаюкивающим — голос опытного сказителя.

— … и тогда старый Громмур сказал молодому подмастерью: «Камень — это не просто камень. Это история, застывшая во времени. Каждый слой отдельная песня. Задача гнома — услышать эту песню, прежде чем ударить киркой. Иначе камень обидится и рухнет тебе на голову».

Тихий смех. Даже в такой ситуации гномы находили время для историй, для передачи знаний следующему поколению.

— И что ответил подмастерье? — спросил один из младших.

— Ответил: «А если камень поет фальшиво?» — Торгейр выдержал паузу. — Громмур задумался, а потом сказал: «Тогда либо у тебя плохой слух, либо тебе пора печь пироги».

Еще смех, на этот раз чуть громче. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. В этом подземном царстве страха и тьмы эти простые истории были светом, таким же необходимым, как огонь в фонарях.

— Передохнули, — Брокен поднялся, тяжело опираясь на каменный выступ. — Дальше идем. И помните ниже своды нестабильны. Меньше шума, больше внимания.

Привал оказался слишком коротким. Я только начала чувствовать, как жизнь возвращается в затекшие ноги, только начала дышать ровнее, как уже нужно было вставать и продолжать спуск.

Но никто не жаловался. Все понимали, что каждая минута промедления — это минута, которой может не хватить тем, кто внизу. Семья Брокена. Другие гномы, погребенные под завалами. Вода, медленно, но неумолимо поднимающаяся по тоннелям.

Я поднялась, вернула Сорену его плащ (он молча кивнул и снова накинул на плечи), проверила крепление свертка с Сердцем на спине и заняла свое место в колонне.

Спуск продолжился.

Стены изменились. Раньше они были относительно гладкими, обработанными инструментами. Теперь же камень стал более грубым, диким. Острые выступы цеплялись за одежду. Трещины зияли в неожиданных местах. Иногда приходилось протискиваться боком через особо узкие участки, и я чувствовала, как холодный камень давит с обеих сторон, словно пытаясь раздавить.

Воздух тоже изменился. Стал тяжелее, влажнее. Каждый вдох требовал усилий. В горле появился неприятный привкус — не металлический, как раньше, а какой-то застойный, словно воздух здесь не обновлялся годами.

И появился новый звук.

Сначала я решила, что это мне мерещится. Тихий, едва различимый гул, идущий откуда-то из глубины. Но чем дальше мы спускались, тем отчетливее он становился. Не ровный, а пульсирующий. Нарастающий и спадающий, как дыхание какого-то огромного существа.

— Слышите? — спросил молодой огневик, и в его голосе звучал плохо скрываемый страх.

— Вода, — коротко бросил Брокен, не оборачиваясь. — Это вода гудит. Прорвавшийся поток бьется о стены тоннелей. Чем громче гул, тем быстрее она поднимается.

Слова эти были как удар. Вода. Не абстрактная угроза, а реальная, физическая сила, которая где-то здесь, под нами, заполняла проходы, поглощала пространство, отрезала пути к отступлению.

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к гулу, пытаясь оценить, становится ли он громче. Казалось — да. С каждым пройденным пролетом лестницы, с каждым поворотом тоннеля звук усиливался. Теперь это был не просто гул, а рев — глухой, вибрирующий в костях, заставляющий сердце биться быстрее.

— Далеко еще до голема? — спросил Сорен, и впервые в его голосе я уловила нотку беспокойства.

— Почти пришли, — Брокен ускорил шаг, насколько позволяла неровная дорога. — Два поворота. Может, три.

Первый поворот. Тоннель резко свернул вправо, и ширина его увеличилась. Я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпустило — хоть здесь можно было идти, не пригибаясь и не протискиваясь.

Второй поворот. Стены разошлись еще шире. Своды поднялись выше. И гул воды стал оглушающим — он наполнял все пространство, отражался от камня, множился эхом, пока не превратился в непрерывный рев, в котором невозможно было различить отдельные звуки.

Третий…

Брокен резко остановился, подняв руку. Колонна замерла как один. Гном стоял неподвижно, и в свете фонарей я видела его профиль — резкие черты, изуродованные шрамами, были неожиданно мягкими. На лице читалось благоговение. Страх. Надежда.

Он смотрел вперед, в темноту, которую наши фонари еще не достигали.

— Мы пришли, — прошептал он, и голос дрожал. — Сердце Горы. Чертог Стража.

Я шагнула вперед, пытаясь разглядеть, что там, в темноте. Но фонарь на моем шлеме был слишком слабым, свет рассеивался во тьме, не находя опоры.

Инстинктивно я отступила на шаг назад и оперлась плечом о стену, надеясь найти хоть какую-то точку опоры в этом дезориентирующем пространстве.

И только тогда увидела.

То, что я приняла за каменную глыбу у дальней стены, было головой.

Огромной, размером с небольшой дом, вырезанной из цельного куска темной породы. Лицо было строгим, почти суровым — квадратная челюсть, прямой нос, глубоко посаженные глаза, сейчас темные и пустые. На голове что-то похожее на шлем или корону, тоже вырезанное из камня, с острыми гранями и геометрическими узорами.

Я запрокинула голову, пытаясь охватить взглядом всю конструкцию. Под головой — шея, толщиной с крепостную башню. Плечи, каждое шириной метров в десять. Грудь, покрытая пластинами каменной брони, на которой виднелись руны — огромные, высотой в человеческий рост, светящиеся слабым, призрачным светом.

А дальше — ничего. Только камни. Обвал погреб нижнюю часть тела голема, оставив видимыми только голову и верхнюю часть торса.

Но даже этого было достаточно, чтобы перехватило дыхание.

Страж Железной горы. Боевой голем древних времен. Он был реален. Более того — он был величественен. Даже в неподвижности, даже покрытый пылью веков и погребенный под тоннами породы, он излучал мощь. Силу, которую невозможно было описать словами.

Я услышала, как Сорен негромко выругался — редкость для него, всегда такого сдержанного.

— Богиня-мать, — прошептал он, подходя ближе. — Я думал… в свитках писали о размерах, но я думал, это преувеличение. Но это…

— Это правда, — закончил за него Брокен, и в его голосе была гордость. Гордость гнома-хранителя, чей клан веками берег эту тайну. — Величайшее творение техномагов прошлого. Непобедимый Страж. Защитник слабых. Каратель врагов.

Он шагнул вперед, в зал, и мы последовали за ним. Пространство здесь было огромным — естественная пещера, которую гномы расширили и обработали, превратив в достойное вместилище для своего стража.

Своды терялись где-то высоко, за пределами досягаемости света наших фонарей. Стены были покрыты резьбой — сценами битв, где голем сражался с существами, которых я не могла опознать. Демоны? Чудовища из другого мира? Фигуры были стилизованными, но в каждой чувствовалась угроза, злоба, разрушительная сила.

А посреди всего этого величия — голем. Древний, спящий, ждущий.

Я подошла ближе, запрокидывая голову, пытаясь оценить масштаб задачи. Грудь голема, там, где должно было находиться сердце, была высоко. Очень высоко. Примерно в три человеческих роста. Может, даже в четыре.

— Как мне туда забраться? — спросила я, и голос прозвучал неуверенно в этом огромном пространстве.

— Там есть выступы, — Брокен указал на ряд каменных уступов, идущих вдоль торса голема. — Древние мастера предусмотрели это. Для обслуживания, для ремонта. Ты сможешь подняться.

Я проследила взглядом за его указательным пальцем. Да, выступы были. Но расстояние между ними… Это был неудобный подъем по лестнице. Это был карабканье по почти вертикальной поверхности, где каждая ошибка могла стоить падения с высоты в несколько метров на твердый каменный пол.

И все это — с артефактом за спиной. Артефактом, который нельзя ронять, повреждать или терять.

— Я могу помочь, — предложил Воздушник.

— Нет, — резко отрезал Брокен. — Никакой магии рядом со Стражем. Магический импульс может вызвать непредсказуемую реакцию.

Воздушник нахмурился, но кивнул.

Я сняла сверток со спины, осторожно развернула ткань. Сердце Голема лежало на моих ладонях, пульсируя теплым голубым светом. Металлические прутья, сплетенные в сложную решетку. Кристалл внутри, парящий в невесомости.

Оно было тяжелее, чем я помнила. Или просто руки устали от долгого спуска.

Я перевязала сверток так, чтобы он висел на груди, а не на спине. Так будет проще контролировать равновесие. Проверила крепление дважды, трижды. Дернула ремни, убеждаясь, что они выдержат.

Потом подошла к голему, положила ладонь на холодный камень.

— Ну что ж, — прошептала я, больше самой себе, чем кому-то еще. — Пора заканчивать начатое.

И начала подъем.