Глава 23

Сапёр

Боль — это математически точный, абсолютно безжалостный механизм.

Люди почему-то любят ее романтизировать. Пишут о ней стихи, снимают слезливые фильмы, делят на благородную и бессмысленную. Но с точки зрения механики выживания, боль — это просто электрический сигнал, бегущий по нервным волокнам к мозгу, чтобы сообщить: «Хозяин, у нас повреждение обшивки, принимай меры».

Я знаю о боли всё.

Мы с ней старые, заклятые приятели.

Я помню жгучую, ослепительную вспышку, когда самодельное взрывное устройство под Алеппо превратило правую половину моего лица в кровавое месиво. Я помню тупую, пульсирующую тяжесть от пуль, прошивших меня.

Физическая боль понятна.

Она конкретна.

У нее есть эпицентр, ее можно заглушить химией, зашить кетгутом и замотать бинтами.

Но есть другая боль. Фантомная. Душевная.

Она не оставляет кровавых следов и не определяется на рентгене. Она въедается в подкорку, как радиация, медленно отравляя изнутри. И от нее не спасают ни швейцарские таблетки, ни армейский морфин.

Я не киборг и не гребаный терминатор, каким меня считают.

Кем бы я ни притворялся перед своими людьми, под бронежилетом и шрамами я — человек. Паршивый, сломанный, не верящий ни в бога, ни в черта, но всё-таки человек.

И мне бывает больно.

Особенно сейчас, когда каждый раз, закрывая глаза, я вижу перед собой изувеченную двенадцатилетнюю девочку, которую бросили в подвал по приказу моего отца. Девочку, чья жизнь была стерта, переписана и превращена в вечную борьбу.

Эта мысль разъедала меня заживо.

Я лежал на ротанговом шезлонге на открытой террасе закрытой виллы, укутанный в тяжелый шерстяной плед.

Зимний Сочи встретил нас свинцовым небом и пронзительным, сырым ветром. Внизу, за высоким бетонным забором и полосой голых деревьев, тяжело и глухо шумело серое, неспокойное море. Идеальная погода. Она полностью соответствовала тому, что творилось у меня внутри.

Охрана рассредоточилась по периметру виллы. Муха не пролетит. Мой брат и мой личный хирург находились внутри дома, в тепле и безопасности. А я лежал на холоде, курил и ждал.

Сзади, со стороны стеклянных дверей, ведущих в дом, послышались шаги. Не тяжелая поступь моих бойцов, а уверенный, чуть щеголеватый стук дорогих туфель.

— Твое гостеприимство, Рус, с годами становится всё более извращенным, — раздался насмешливый, интеллигентный голос.

Я медленно выдохнул дым и скосил глаза.

Егор Скворцов.

Московский адвокат высшего звена, акула юриспруденции и единственный человек в этой жизни, помимо брата, которого я мог назвать своим настоящим другом.

Егор зябко поежился, кутаясь в пальто, которое стоило как средняя квартира в провинции. Идеально уложенные волосы растрепал морской ветер. Он подошел к шезлонгу, брезгливо смахнул невидимую пыль с соседнего плетеного кресла и сел, закинув ногу на ногу.

— Мог бы и внутри подождать, — затушил сигарету в пепельнице.

— Внутри у тебя какие-то хмурые лбы с автоматами, пахнет медикаментами и паранойей, — Егор достал из внутреннего кармана пальто сигарету и прикурил. — Серьезно, Руслан, я понимаю, что у тебя там локальная войнушка с Градовым, но зачем столько охраны? Ты здесь ядерную боеголовку прячешь?

— Хуже. Я прячу здесь свою единственную слабость.

Скворцов удивленно приподнял бровь.

Мы дружили уже семь лет. С того самого дня, когда его, молодого и борзого юриста, попытались посадить на пятнадцать лет за махинации, которых он не совершал.

Конкуренты сфабриковали идеальное дело.

Егор тогда был в шаге от петли в СИЗО. Я вытащил его. Просто нашел нужных свидетелей и очень доходчиво, объяснил им, почему они должны резко забыть всё, что планировали сказать на суде.

С тех пор Егор был моим щитом в легальном мире. Я решал вопросы силой, он — законами, лазейками и многомиллионными исками. Мы были идеальным симбиозом.

— Слабость? У тебя? — Егор хмыкнул, выпуская струйку дыма. — Звучит как начало плохого анекдота. Что с Градовым? Говорят, что он рвет и мечет. Потерять половину людей и сорвать сделку в порту — это удар по его репутации. Он так просто не отстанет.

— Пусть мечет, его люди в городе кончились. Теперь он отрезан от ресурсов. Как только я встану на ноги, вернусь и вырежу его картель под корень. А пока мне нужно, чтобы ты перекрыл ему финансовый кислород.

Егор кивнул, доставая из кожаной папки планшет.

— Уже в процессе. Я наложил арест на счета трех его подставных фирм через налоговую. Инициировал проверку таможни. Он сейчас несет убытки каждый час. Но, Рус… — Скворцов стал серьезным, его адвокатский лоск исчез. — Он знает, что ты ранен. Он знает, что ты сбежал. Он будет землю рыть, чтобы найти тебя здесь.

— Пусть попробует.

— И всё-таки, кого ты прячешь на этой вилле, кроме Дениса? Я видел в коридоре женское пальто. Только не говори мне, что ты завел себе подружку в разгар криминальной войны.

Я тяжело вздохнул.

— Я привез сюда врача, Егор. Дениса вытащили с того света чудом. Меня тоже. Эта женщина… она часть моего контракта. Она должна быть под охраной.

— Врача? — Скворцов усмехнулся. — И ради обычного врача ты устроил тут филиал Пентагона? Рус, я тебя знаю. Ты бы заплатил ей денег, приставил пару бойцов и забыл. А ты потащил ее через полстраны.

Посмотрел на своего друга.

Я доверял ему свою свободу, свои деньги и свою жизнь. Но то, что касалось Валерии… то, что касалось ее прошлого, связанного с моим отцом, — это была тайна, которую я унесу с собой в могилу.

— Она лучший хирург из тех, кого я видел, — сухо отрезал, давая понять, что тема закрыта. — И пока она лечит мою семью, она неприкосновенна.

Егор понятливо кивнул. Он умел читать между строк.

— Понял. Значит, сидим в обороне. Я оформлю эту виллу через десятые руки, чтобы никто не смог пробить владельца. Продукты и медикаменты будем завозить через проверенных людей.

Сзади снова послышались шаги. На этот раз легкие, быстрые. И знакомый, до скрежета зубов саркастичный голос разрезал шум ветра:

— Я не поняла, мы сюда приехали лечиться или воспаление легких зарабатывать⁈

Егор удивленно обернулся.

На террасу вышла Валерия.

На ней всё еще была серая толстовка и спортивные штаны, но даже в этом безразмерном мешке она умудрялась выглядеть так, что приковывала к себе взгляд. Волосы растрепаны, щеки красные от возмущения, в руках — электронный градусник и тонометр.

Она подошла к нам, проигнорировала Скворцова так, словно он был предметом интерьера, и нависла надо мной.

— Ты совсем идиот? — поинтересовалась она буднично, стягивая с меня плед. — На улице сырость, ветер ледяной, у тебя иммунитет на нуле! Марш в дом, пока я тебе этот тонометр на шее не затянула!

Егор, чья адвокатская челюсть слегка отвисла от такого нарушения субординации, медленно перевел взгляд с нее на меня.

— Рус… Это и есть твой врач?

Я посмотрел на Леру. На ее сдвинутые брови, на упрямо сжатые губы. На женщину, которая прошла через кромешный ад, но всё равно стояла здесь и орала на меня, потому что заботилась о моих гребаных швах.

И снова, против своей воли, почувствовал, как губы дергаются в улыбке.

— Да, Егор. Познакомься. Это Валерия Викторовна. Мой личный ангел-хранитель. С очень скверным характером.