Глава 24

— Кто это был? — спросила, аккуратно отклеивая пропитавшийся сукровицей пластырь с его бока.

Мы находились в его спальне.

Сапёр полулежал на кровати, откинувшись на подушки, пока я привычно колдовала над его ранами. В комнате пахло йодом, морской сыростью из приоткрытого окна и его тяжелым, древесным парфюмом.

— Адвокат, — коротко отозвался Руслан, глядя куда-то поверх моей головы.

Я не удержалась и громко, искренне фыркнула, бросая грязный пластырь в лоток.

— У бандитов есть адвокаты? Надо же, какой прогресс. А я-то думала, в вашей среде все юридические споры решаются исключительно битой, паяльником и вывозом оппонента в ближайшую лесополосу.

— Одно другому не мешает, Лера. Мы живем в цивилизованном мире. Сначала работают адвокаты, а если они не справляются — тогда уже лес и багажник.

Я покачала головой, щедро поливая свежий шов хлоргексидином.

— От кого мы прячемся? — спросила будничным тоном, вскрывая упаковку со стерильным бинтом.

Его взгляд медленно сфокусировался на моем лице.

— С чего ты взяла, что мы прячемся?

Тяжело вздохнула и закатила глаза.

— Руслан, давай без этого. Вокруг виллы топчется рота спецназа с автоматами наперевес. Мы прилетели сюда на частном борте с такой конспирацией, будто мы беглые колумбийские наркобароны. Только клиническая идиотка не поймет, что ты забился в эту бетонную нору на берегу моря не ради того, чтобы отдохнуть. От кого?

В следующее мгновение мир вокруг смазался.

Его рука взметнулась вверх с пугающей скоростью. Широкая ладонь жестко обхватила мою шею сзади, длинные пальцы зарылись в волосы на затылке.

Он не сделал мне больно, но рывок был такой силы, что я потеряла равновесие и была вынуждена упереться свободными руками по обе стороны от его торса, чтобы не рухнуть на его швы.

Мое лицо оказалось в считанных сантиметрах от его лица. Я видела каждую темную крапинку в его абсолютно черных, звериных глазах.

— Я не прячусь, Лера, — прорычал он. Его голос упал до вибрирующего, густого баса. — Я жду, пока мои люди загонят этих московских ублюдков в угол, перекроют им кислород и финансы. А потом я вернусь и вырву им глотки. Своими собственными руками. Каждому, кто посмел открыть огонь по моей семье.

Он чуть сильнее сжал пальцы на моем затылке, притягивая меня еще ближе, так, что наши дыхания смешались.

— Но пока я этого не сделал, они будут искать мои уязвимые места. А единственное место, где я могу спрятать то, что теперь принадлежит мне, и быть уверенным, что до этого никто не доберется… это здесь.

Я замерла.

Моя хваленая броня, весь мой цинизм и медицинская отстраненность вдруг начали стремительно плавиться.

Он не был героем.

Он был чудовищем.

Безжалостным, кровавым ублюдком, который прямо сейчас, глядя мне в глаза, совершенно буднично обещал вырвать кому-то глотки. Он жил вне закона, вне морали, вне человеческих правил.

И именно это… именно эта его темная, разрушительная сила, направленная сейчас на то, чтобы защитить меня, вызывала во мне абсолютный, неконтролируемый трепет.

Мне это нравилось.

Боже, как же мне это нравилось.

Мое поломанное подсознание, которое семнадцать лет назад усвоило, что правят только монстры, сейчас с каким-то больным, извращенным восторгом тянулось к самому главному монстру в этой пищевой цепи.

Мои губы приоткрылись. Дыхание сбилось. Я опустила взгляд на его рот, чувствуя, как внутри всё сводит от острого, горячего желания.

Я подалась вперед, поддаваясь этой темной гравитации, готовая поцеловать его, готовая переступить черту и сдаться этой тяге.

Но как только я попыталась коснуться его губ, его рука скользнула с моего затылка на плечо.

Он жестко уперся ладонью в мою ключицу и оттолкнул меня назад. Не грубо, но с такой непреклонной силой, что я отшатнулась и едва не упала обратно на стул.

Непонимающе, почти обиженно моргнула, глядя на него.

Лицо Сапёра оставалось непроницаемой, гранитной маской. В его глазах больше не было ни собственнического голода, ни искр. Только абсолютный, ледяной контроль человека, который всегда расставляет приоритеты.

— Иди. Мне нужно работать.

Я осталась сидеть на стуле, чувствуя себя так, словно меня с размаху окатили ледяной водой. Внутри всё горело от неудовлетворенного желания и острой, жалящей обиды.

Этот чертов сапер только что разминировал меня, заставил открыться, а потом просто отложил в сторону, потому что у него, видите ли, «работа».

— Как скажете, Ваше Криминальное Величество, — процедила я, рывком застегивая саквояж. — Только не забудьте, что от долгого сидения за экраном может развиться геморрой.

Развернулась на пятках и вышла из спальни, громко хлопнув дверью.

Я мерила шагами свою роскошную гостевую спальню, отмеряя ровно десять шагов от панорамного окна до двери и обратно. Ворс дорогущего ковра мягко пружинил под босыми ногами, но меня это бесило только сильнее.

— Придурок, — прошипела, резко разворачиваясь на пятках у двери и вышагивая обратно к окну. — Самовлюбленный, контуженный, железобетонный бабуин с манией величия!

«Иди, мне нужно работать».

Работать ему, блять, нужно!

Я схватила с кровати декоративную шелковую подушку и с максимальным остервенением швырнула ее в стену. Она мягко, почти беззвучно шлепнулась и сползла на пол.

. Даже разрушить в этой золотой клетке нечего, чтобы спустить пар!

Я зарылась пальцами в волосы — как раз туда, где еще десять минут назад была его широкая, горячая ладонь, — и глухо зарычала.

Нет, ну каков наглец! Сначала он включает режим первобытного альфа-самца. Прижимает меня к себе. Смотрит этими своими черными, гипнотическими дырами вместо глаз. Бархатным баритоном обещает вырвать глотки врагам и спрятать меня за своей широкой спиной. Заставляет мою давно сдохшую, закопанную и забетонированную женскую физиологию искрить, как замкнувшую проводку!

Я, можно сказать, впервые за семнадцать гребаных лет была готова добровольно, в здравом уме и твердой памяти поцеловать мужчину! Я сама к нему потянулась! Я отключила все свои защитные алгоритмы!

И что делает этот терминатор недоделанный?

Он упирается мне в ключицу и говорит: «Иди».

— Евнух с пистолетом, — злобно выплюнула, снова начиная мерить комнату шагами. — Психопат с биполярочкой! У него, видимо, от кровопотери не только давление скачет, но и нейронные связи в мозгу коротят! То «никто в этом мире тебя не тронет», то «отойди, женщина, ты загораживаешь мне планшет»!

Я остановилась перед большим зеркалом и посмотрела на себя.

Грудь тяжело вздымается под безразмерной серой толстовкой. Щеки пылают. Глаза горят какой-то абсолютно нездоровой, лихорадочной злостью. И самое паршивое — внизу живота всё еще тянуло тяжелым, тугим узлом неудовлетворенного желания.

Меня накрыло. Жестко и бескомпромиссно. Мой организм, получивший мощнейшую дозу феромонов и адреналина, теперь бунтовал, требуя логического завершения химической реакции.

— Соберись, Белякова, — жестко приказала я своему отражению, упираясь руками в край туалетного столика. — Это просто гормональный сбой. Стокгольмский синдром, помноженный на стресс. Он бандит. Он убийца. У него три свежих шва, которые разойдутся, если он попытается заняться сексом. Тебе просто нужен контрастный душ и двойная доза бета-блокаторов.

Я отвернулась от зеркала и упала на кровать, раскинув руки в стороны.

Обидно было до зубовного скрежета.

Не потому, что мне отказали в сексе — боже, я жила без него годами и прекрасно себя чувствовала. А потому, что он видел, как я сломалась. Он видел, как я поддалась. Он вскрыл мою броню, посмотрел, что там внутри, и просто закрыл дверцу обратно.

— Ну всё, Сапёр, — пробормотала в потолок, чувствуя, как злость медленно кристаллизуется в привычный, спасительный цинизм. — Ты сам напросился. Хочешь профессиональных отношений? Будут тебе профессиональные отношения. Я тебя так залечу, что ты у меня взвоешь. Я тебе клизмы пропишу для профилактики спаечного процесса. И диету номер ноль. Будешь у меня неделю одну воду через марлечку пить.