Глава 27

Я сидела за кухонным островом, бездумно ковыряя вилкой остывший салат. Аппетита не было от слова совсем.

В коридоре послышались шаги и приглушенные голоса.

Адвокат Егор, накинув свое пижонское кашемировое пальто, вежливо попрощался с кем-то из охраны и направился к выходу.

Проходя мимо кухни, он коротко кивнул мне — без прежней насмешки, как-то до странного уважительно, — и исчез за входной дверью.

Следом за ним, спустя пару минут, из цокольного этажа, поднялся Руслан.

Он прошел мимо кухни, даже не повернув головы в мою сторону.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри ворочается что-то мерзкое, липкое и очень похожее на чувство вины.

— Док? — раздался осторожный бас.

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кухни стоял Малыш. Он переминался с ноги на ногу, теребя в огромных руках пустую кружку.

— Что такое, Толь?

— Там это… Молот просит еще обезбола. Стонет, уснуть не может. Голова раскалывается, и ребра болят. Может, уколете ему еще чего-нибудь?

Я профессионально нахмурилась, мгновенно переключаясь в режим врача.

— Никакого «еще». Я вколола ему максимальную дозу кеторолака час назад. Если я вкачу ему еще, его печень скажет нам «до свидания», а почки устроят забастовку. У него сотрясение и трещина в ребре, это должно болеть. Пусть терпит. Мужик он или кто?

Малыш вздохнул, признавая мою правоту, и опустился на барный стул напротив.

А у меня перед глазами снова всплыла картинка, от которой до сих пор мороз шел по коже.

Пару часов назад, когда я сидела в своей комнате и кипела от злости после нашей стычки на пляже, ко мне ворвался Малыш.

Когда я спустилась в тренировочный бункер, я реально охренела.

На татами, в луже собственной крови, лежал Молот. Тот самый Молот, который весил под сто двадцать килограммов, состоял из литых мышц и, по слухам, раньше выступал в боях без правил. Его лицо напоминало отбивную. Нос сломан всмятку, губа рассечена до десны, на ребрах уже наливалась огромная, жуткая гематома.

— Это кто его так? У вас тут чужие прорвались⁈

Толик тогда покачал головой, мрачно глядя на татами.

— Свои. Командир с цепи сорвался.

— Такого большого и ужасного Молота, Сапёр побил? А он отбиваться не пробовал?

Молот, сплевывая кровь, только глухо застонал. А Малыш криво хмыкнул:

— От командира не отбиваются, док. Он не просто так наш босс. Он машина. Никто из нас его один на один не положит, даже если он раненый.

Я вернулась в реальность, глядя на сидящего передо мной Малыша.

— Слушай, Толь, — я скрестила руки на груди. — Вот ты говоришь, Сапёр машина. Прям-таки неубиваемый, что ли?

На кухне вдруг стало очень тихо. Малыш перестал теребить кружку и посмотрел на меня своим тяжелым, неожиданно серьезным взглядом. Вся его обычная простоватость куда-то исчезла.

— Неубиваемый? Вы вообще понимаете, кто такой Сапёр, Валерия Викторовна?

Я пожала плечами, стараясь скрыть за иронией растущую тревогу.

— Ну, криминальный авторитет. Бывший военный. Взрывчаткой, видимо, увлекался, раз позывной такой.

Малыш покачал головой.

— Позывной у него не только потому, что он провода резал, — Толик подался вперед, понизив голос, словно рассказывал военную тайну. — Вы знаете, что такое эйдетическая память?

— Фотографическая, — на автомате ответила я. — Встречается крайне редко. Способность удерживать в памяти детализированные образы, структуры, схемы.

— Вот она у него есть, — Малыш ткнул пальцем в стол. — У него мозг работает как суперкомпьютер. Он заходит в комнату — и за две секунды запоминает всё: выходы, количество людей, расстояние до предметов, траектории. Там, в Сирии, когда мы в засады попадали, он нас вытаскивал не пулеметом, а башкой. Он просчитывает каждый шаг противника на три хода вперед. Он видит вероятности. Он никогда не паникует, док. Вообще никогда. В нем ни капли лишних эмоций. Только холодный расчет и абсолютный контроль.

Толик замолчал, глядя мне прямо в глаза.

— Он разбирает любую, самую страшную ситуацию, как бомбу. Аккуратно, хладнокровно, без нервов. Я с ним десять лет бок о бок. И я ни разу — клянусь вам, ни разу! — не видел, чтобы он потерял голову.

Малыш откинулся на спинку стула, шумно выдыхая.

— До сегодняшнего дня. То, что он сделал с Молотом… это не Сапёр. Это был какой-то дикий зверь. Он просто пришел, вышел на ринг и начал убивать. Без логики. Без просчета. На голых, бешеных эмоциях. Я не понимаю, что случилось.

В моей груди что-то сжалось так болезненно, что стало трудно дышать.

«Да трахни ты меня уже и успокойся!»

Мои собственные слова эхом ударили по ушам.

— Это… ну… Я виновата, наверное.

Малыш удивленно вскинул брови.

— Вы? А вы-то тут при чем?

— Я сказала ему… блять, кое что сказала. И видимо… как то оскорбила.

Глаза Малыша расширились. Он посмотрел на меня с каким-то новым, почти суеверным пониманием.

— Док… — тихо протянул он. — Я же говорю, он машина. Его невозможно оскорбить так, чтобы он потерял контроль. Ему угрожали, его предавали, его резали. Он всегда оставался ледяным. Если вы сказали ему что-то, и он так сорвался…

Толик покачал головой.

— Я никогда еще не видел, чтобы он за кого-то так трясся. Ни за кого. Даже за Дениса он переживает иначе — жестко, собранно. А из-за вас его как будто пополам рвет. Если он так себя повел, значит, вы задели его за самое живое.

— Скорее всего. — сказала еле слышно, уставившись на него невидящим взглядом. — Так. — хлопнула по столу. — Пойду поговорю.

— Уверены?

Пожимаю плечами и иду наверх.

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом внутри скручивается тугая, колючая пружина. В голове билась только одна мысль: он всё-таки не железный. Этот страшный, холодный человек, просчитывающий жизни других на несколько ходов вперед, потерял контроль из-за моих слов.

А что я сказала то? Ни чего же такого. Да?

Подошла к массивной двери его спальни. Рука даже не потянулась, чтобы постучать. К черту субординацию. К черту вежливость. У нас тут, судя по всему, вскрытие намечается. Психологическое.

Я нажала на ручку и толкнула дверь.

Руслан стоял посреди комнаты спиной ко мне и как раз натягивал через голову чистую черную футболку. Я успела бросить мимолетный взгляд на бугристые шрамы, пересекающие его лопатки, а потом он опустил ткань и резко обернулся.

На его сбитых костяшках виднелись свежие ссадины. Глаза смотрели тяжело, хмуро, как у зверя, которого застали врасплох в его логове.

— Поговорим? — с ходу бросила я, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, чтобы отрезать пути к отступлению. И ему, и себе.

Он замер, поправляя край футболки.

— О чем? — голос прозвучал сухо, без единой эмоции.

— О том, что ты творишь. Потому что я нихрена не понимаю. Твой гениальный мозг, видимо, всё просчитал, только вот я не гений, и я не могу понять твои действия.

Руслан вдруг усмехнулся. Мрачно, криво, одними уголками губ.

— Ты слишком много общаешься с парнями, — хмыкнул он, безошибочно угадав, откуда у меня информация про его «суперкомпьютер» в голове.

— Так говорить будешь?

Он тяжело вздохнул. Вся эта его непроницаемая мафиозная аура вдруг дала трещину, обнажив обычную, почти физическую усталость.

— Что ты хочешь от меня, Лер?

— Правду.

Руслан шагнул ко мне.

— Да какую нахрен правду? Нового я тебе ничего не скажу. Чего не говорил раньше. Я тебя хочу, хочу, чтобы ты стала моей. Всё.

Я нервно вскинула подбородок, чувствуя, как внутри снова поднимается паника.

Паника?

— Так в чем проблема-то тогда? — с вызовом бросила, разводя руки в стороны. — Вот она я, бери!

Он сократил расстояние между нами за долю секунды. Его огромная фигура нависла надо мной, перекрывая свет от окна.

— В этом-то и проблема, — прорычал он мне в губы. Его глаза потемнели так, что радужка слилась со зрачком. — Ты себя предлагаешь. Закрываешься, защищаешься. А я не хочу, чтобы ты меня боялась…

— Я ничего не боюсь…

— Да блять, как со стенкой говорю! — рявкнул Руслан, резко отстраняясь и в отчаянии хватаясь обеими руками за голову. Он отвернулся, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха. А потом снова развернулся ко мне, и в его взгляде была такая дикая, неприкрытая ярость пополам с болью, что я невольно вжалась в косяк.

Бах!

Ладони мгновенно стали липкими.

Бах!

Сердце забилось о ребра, как пойманная птица.

— Я хочу, чтобы ты мне верила! Хочу, чтобы ты сама хотела быть со мной. Но каждый раз… каждый раз, когда я вижу, когда думаю «вот оно», ты, блять, всё переворачиваешь так, как будто я тебя заставляю! А я и пальцем тебя против воли не тронул. — он закрывает глаза. — И пальцем не тронул.

Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползет что-то холодное и острое.

Мне страшно?

Да.

Мне по-настоящему, до дрожи в коленях страшно.

Это не тот холодный, расчетливый страх перед пулей или скальпелем. Это другой страх — живой, пульсирующий, первобытный.

Страх перед человеком, который способен на такую сокрушительную, честную эмоцию.

Страх перед тем, что он может разрушить мой вакуум, в котором я так уютно гнила годами.

И знаете что?

Мне от этого чувства… хорошо.

Адреналин, который раньше был просто рабочим инструментом, теперь превратился в чистый кайф. Моя амигдала не просто проснулась, она устроила вечеринку. Я чувствую себя живой. По-настоящему, черт возьми, живой! Каждая клеточка тела вибрирует, реагируя на его ярость. Это почти как оргазм, только чище и опаснее.

Мои губы сами собой начали растягиваться.

Сначала в тонкую линию, а потом в широкую, безумную, абсолютно неуместную в этой ситуации улыбку.

Я смотрела на этого шрамированного монстра, который едва сдерживал себя, чтобы не разнести здесь всё к чертям, и улыбалась.

Руслан замолчал на полуслове.

Его брови сошлись на переносице, гнев в глазах сменился полнейшим, искренним недоумением. Он смотрел на меня так, будто я прямо сейчас превратилась в инопланетянина.

— Мелодрам пересмотрел, Сапёр?

Я смотрела на него, на его сжатые кулаки, на ходящую ходуном грудь, и чувствовала, как по щеке, обжигая кожу, медленно сползает предательская, одинокая слеза.

Я что, вашу мамашу, плачу?

Подняла руку, которая всё еще предательски подрагивала, и грубо, почти зло смахнула эту влажную, горячую каплю с лица.

И именно в эту секунду, глядя на смазанный след на своих пальцах, мой искалеченный, пропитанный цинизмом и формалином мозг наконец-то сложил два и два. С оглушительным, щелкающим звуком.

Он злился не потому, что я ему не давала.

Он злился, потому что я отказывалась брать.

Все эти годы я жила в режиме объекта.

Меня покупали, ломали, использовали, спасали, нанимали.

Даже с Эдиком я была просто удобным приложением к его карьере.

Я привыкла, что у меня нет воли. Я привыкла, что моя единственная защита — это лечь на спину, закрыться и сказать: «На, бери, только потом отвали».

А этот шрамированный мафиози с повадками маньяка… он не хотел брать.

Он, мать его, вручал мне пульт управления. Он требовал, чтобы я сама захотела. Чтобы я стала субъектом. Чтобы я сделала выбор. И его сводило с ума то, что я упорно продолжала играть роль жертвы, подсовывая ему свое тело как откупную.

Моя улыбка стала шире.

Искренней.

В ней больше не было ни капли защитного яда — только кристально чистое, сумасшедшее облегчение.

— У тебя отвратительный терапевтический подход, Сапёр. Ты довел лечащего врача до тахикардии и слез. Минздрав бы тебя распял.

Я отлепилась от двери. Сделала шаг к нему.

Он напрягся, как натянутая струна, но не сдвинулся с места.

— Но знаешь что? — я сделала еще один шаг, вторгаясь в его личное пространство. — Ты абсолютно, клинически прав. Моя защитная реакция — дрянь. Я так долго ждала подвоха, что чуть не пропустила момент, когда мне дали право выбора.

Я встала вплотную к нему. Пришлось сильно задрать голову, чтобы смотреть в его глаза. От него исходил такой жар, словно у него снова подскочила температура, а запах адреналина и кедра бил по рецепторам, отключая последние остатки рационального мышления.

— Ты хотел, чтобы я сама… — тихо сказала, глядя в эти черные, застывшие от напряжения бездны.

Его кадык дернулся.

Я подняла руки, проскользнула ладонями по его широкой груди, чувствуя под тонкой тканью футболки бешеное, тяжелое биение его сердца. Зарылась пальцами в жесткие, густые волосы на его затылке. Поднялась на носочки.

И сама, с силой притянув его лицо к себе, впилась в губы.

Это не был робкий, нежный поцелуй из тех самых мелодрам, над которыми я только что смеялась.

Это было столкновение двух катастроф.

Жесткое, отчаянное, почти злое. Мои зубы лязгнули о его зубы, я прикусила его нижнюю губу, слизывая появившийся солоноватый привкус.

Руслан оцепенел. На одну микросекунду его тело превратилось в камень — он просто не ожидал. Его суперкомпьютер в голове не просчитал этот ход.

А в следующую секунду зверь сорвался с цепи.

Из его груди вырвался глухой, звериный рык. Его огромные ладони обрушились на мою талию, сминая ткань футболки, впиваясь в кожу так, что наверняка останутся синяки. Он перехватил инициативу с такой сокрушительной силой, что у меня подогнулись колени.

Он целовал меня жадно, глубоко, властно, сминая мои губы, вторгаясь языком, выпивая мой стон.

Я вцепилась в его плечи, отвечая с той же первобытной яростью. Моя мертвая амигдала горела синим пламенем. Весь мой прошлый ад, весь страх, вся боль — всё это сгорало прямо сейчас, плавилось в этом жестком, мокром, сумасшедшем поцелуе.

Я была жива. И я хотела его. Сама. До дрожи.

Пол ушел из-под ног так внезапно, что я едва успела ахнуть.

Сапёр просто подхватил меня на руки, легко, словно я ничего не весила. Мой внутренний врач попытался было возмутиться по поводу того, что этот контуженный терминатор сейчас порвет себе все мышечные фасции и швы, но мой внутренний врач был безжалостно заткнут.

Потому что Руслан целовал меня.

Он шагнул к кровати, не отрываясь от моих губ ни на долю секунды. Целовал жадно, глубоко, выжигая из меня остатки кислорода и здравого смысла.

Дыхание перехватило.

Мое сердце колотилось о ребра так, словно я пробежала марафон — тахикардия в ее самом чистом, первобытном виде.

Мгновение — и моя спина коснулась прохладных простыней. Руслан тут же навис сверху, накрывая меня своим горячим, тяжелым телом.

Господи, как он целовал.

В этом не было ни грамма нежности, только отчаянный, всепоглощающий голод. И мне было мало.

Катастрофически мало.

Я вцепилась в ткань его футболки, судорожно дернув ее вверх. Сапёр понял меня без слов. Одно резкое движение — он стянул ее через голову и отшвырнул куда-то в темноту комнаты.

Моя безразмерная толстовка последовала за ней. Его руки, большие, жесткие, с мозолистыми костяшками, оказались до одури горячими. Он раздевал меня с такой пугающей, точной скоростью, словно разбирал сложный механизм.

Одежда полетела на пол.

Кожа к коже.

Его губы скользнули по моей шее, спускаясь ниже. Он обхватил мою грудь, влажно провел языком по соску, а затем слегка, дразняще прикусил.

Меня выгнуло дугой.

Из горла вырвался тихий, рваный стон, который я даже не попыталась сдержать.

Мой мозг заливало эндорфинами и окситоцином.

Целая биохимическая буря, сметающая на своем пути все барьеры.

Я тонула в этих ощущениях.

Боже, как я жила без этого раньше?

Как я вообще существовала в том стерильном, сером вакууме, убеждая себя, что мне ничего не нужно?

Было так хорошо, что на глаза наворачивались слезы — не от страха, а от абсолютной, звенящей остроты момента.

Страсть взлетела до критической отметки. Мы оба были на грани, балансируя над пропастью.

Я развела ноги, впуская его, чувствуя его каменную, пульсирующую тяжесть.

Его черные глаза встретились с моими на одну бесконечную секунду, а затем он мощным, единым толчком вошел в меня.

Руслан глухо, утробно застонал, зарываясь лицом в мои волосы.

Меня прошило насквозь — горячо, туго. Я впилась ногтями в его покрытую шрамами спину, готовясь отдаться этому безумию полностью…

Щелчок дверной ручки прозвучал в тишине спальни как взрыв.

Дверь распахнулась.

Реакция Сапёра была за гранью человеческой физиологии. Мой мозг даже не успел обработать звук открывающейся двери, как Руслан, всё еще находясь внутри меня и нависая сверху, выхватил откуда-то из-под подушки свой тяжелый, матово-черный «Глок».

БАХ!

Оглушительный грохот ударил по барабанным перепонкам. В воздухе мгновенно запахло сгоревшим порохом и озоном.

Я дернулась от неожиданности, вжавшись в матрас. Распахнула глаза и посмотрела наверх.

Руслан нависал надо мной, закрывая меня своим широким телом, словно монолитным щитом. Его правая рука с зажатым в ней пистолетом была вытянута в сторону двери. В деревянном косяке, ровно в пяти сантиметрах от головы вошедшего, зияла свежая, дымящаяся дыра от пули калибра девять миллиметров.

В дверях стоял Шуруп.

Он судорожно схватился обеими руками за голову и, осознав, что именно он только что прервал, мгновенно выпрямился по стойке смирно и тут же отвернулся к стене, став белее больничной простыни.

— У тебя пять секунд, сука, чтобы объяснить мне, почему ты вошел в мою комнату без стука, — голос Сапёра был тихим, ровным и абсолютно мертвым. Тем самым голосом, перед которым ломались самые отмороженные бандиты.

Шуруп нервно сглотнул.

— Простите, босс, я…

— Раз, — механически отчеканил Руслан, даже не шелохнувшись. Ствол пистолета по-прежнему смотрел точно в затылок бойца.

— Мэра грохнули, — выпалил Шуруп, зажмурившись.

Тишина в спальне стала такой плотной, что ее можно было резать скальпелем. Я перестала дышать.

— Что?

— Мэра грохнули, — повторил Шуруп в стену, стараясь говорить быстро и четко. — Игната Валерьевича. Взорвали в его собственной машине полчаса назад. Егор до вас не дозвонился, поэтому я тут. Он говорит, нужно возвращаться. Срочно.

Руслан медленно опустил пистолет.

— Жди внизу. Буду через минуту.

За дверью послышался торопливый, удаляющийся топот.

Только после этого Сапёр тяжело выдохнул. Его мышцы, напряженные до состояния каменной крошки, начали расслабляться. Он положил «Глок» на тумбочку рядом с кроватью и медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, отстранился от меня. Поднялся с кровати.

Я осталась лежать на смятых шелковых простынях, чувствуя, как по телу гуляет дикий, неудовлетворенный адреналин.

Воздух в комнате всё еще искрил от прерванной на самом пике страсти.

Руслан молча поднял с пола свои джинсы. В его движениях снова появилась та самая ледяная, пугающая расчетливость. Он переключился. Мэр убит, ситуация критическая, режим «Сапёр» активирован на максимум.

Я натянула на себя одеяло, приподнялась на локтях и посмотрела на его широкую спину.

— Ты на самом деле сейчас уйдешь?

Он застегнул ремень.

— Да, — абсолютно спокойно, даже буднично ответил он.

Затем он потянулся за черной футболкой, но вдруг замер. Его плечи напряглись. Он крепко, до побелевших морщин на лбу, зажмурился и застыл, словно борясь с накатившей болью или дурнотой.

— Прости, я в хлам, — глухо, не поворачиваясь ко мне, выдавил он. — Блять, не надо было, но…

— Не поняла, — резко перебила его, садясь на кровати и натягивая одеяло до ключиц. Моя прежняя уязвимость испарилась, уступив место возмущению. — Ты что, жалеешь сейчас?

Руслан медленно развернулся. Он провел широкой ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и тяжело посмотрел на меня.

— Нет. Просто… блять, я бухой. Виски с Егором. Плюс это всё… — он неопределенно взмахнул рукой в воздухе, явно имея в виду свой срыв, мою истерику и наш животный порыв. Он посмотрел на меня с каким-то затаенным, почти виноватым напряжением. — Не переборщил?

Я смотрела на этого огромного, смертельно опасного мужчину, который только что чуть не прострелил голову своему подчиненному, а теперь стоял посреди комнаты и на полном серьезе переживал, не напугал ли он меня своей жесткостью.

Мои губы сами собой растянулись в довольной, кошачьей усмешке.

— Не доборщил. Напомню: мы только начали.

Уголок его губ дрогнул. Глаза потеплели, тьма в них окончательно отступила, уступая место тому самому голоду, который никуда не делся.

Он быстрым движением натянул футболку через голову. Подошел к кровати, оперся руками по обе стороны от моих бедер и навис надо мной, загоняя в сладкую ловушку.

— Я решу вопрос и вернусь, — его голос снова стал низким, вибрирующим, обещающим. — Тогда и продолжим.

Наклонился и поцеловал. Коротко, но так горячо и собственнически, что у меня снова закружилась голова.

Оторвавшись от моих губ, он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты остаешься здесь.

Я фыркнула.

Вальяжно откинулась назад, укладываясь на его большие темные подушки, и поудобнее натянула на себя одеяло.

— А я и не собиралась никуда, — лениво, с чувством полного превосходства сообщила, глядя на него снизу вверх. — Мне и тут хорошо. У тебя матрас жестче, для спины полезнее. Мне нравится. Останусь тут?

Руслан смотрел на меня, и его лицо вдруг озарила та самая открытая, настоящая улыбка. От нее шрам на скуле натянулся, но сейчас он делал его только красивее.

Он наклонился, мягко, почти трепетно поцеловал меня в висок.

Затем выпрямился, развернулся и быстрым, военным шагом направился к выходу.

Дверь за ним закрылась.

Я лежала на его подушках, вдыхая его запах, и улыбалась в потолок. Моя мертвая амигдала молчала, а вот сердце билось ровно и счастливо.

«Значит, да».

Щелк.

Дверь внезапно распахнулась снова.

Руслан стремительно шагнул обратно в спальню. Он подошел к кровати, наклонился, схватил меня за подбородок и впился в мои губы таким глубоким, жадным и отчаянным поцелуем, что у меня перехватило дыхание.

Затем резко отстранился, сгреб с тумбочки свой «Глок», сунул его за пояс джинсов и, больше не сказав ни слова, исчез в коридоре.

Я прижала пальцы к горящим губам и тихо рассмеялась.