Глава 31

Сапёр

Запах в этом блядском лесу стоял такой, что слезились глаза.

Смесь кошачьей мочи, аммиака, дешевого ацетона, сгоревшего пороха и густой, железистой меди.

Так пахнет смерть на производстве наркотиков.

Мы вычислили эту точку двое суток назад. Старая, заброшенная советская турбаза на глухом отшибе, в ста километрах от Москвы. Кругом только непролазный лес, бурелом и болота. Идеальное место для нарколаборатории промышленных масштабов. Это была одна из самых жирных финансовых артерий генерала Каверина.

А мы приехали эту артерию перерезать.

В прямом смысле этого слова.

Слева от меня с противным, визгливым звуком крошился кирпич — очередь из АКМ прошила стену старой котельной, за которой мы укрылись. Каменная крошка брызнула мне в лицо, царапая щеку.

Я сидел на грязном, усыпанном битым стеклом бетонном полу, привалившись спиной к холодной стене.

Левую штанину на бедре пропитывало темным, горячим пятном. В правом плече пульсировал кусок свинца.

Второе ранение за месяц.

Видимо старею, раз начал ловить маслины от всякой швали.

— Держись, командир. Сейчас будет щипать, — пробасил над моим ухом Малыш.

Егор остался в Москве со своими людьми — решать вопросы с документами и легализацией отжатых активов.

А ко мне вернулись мои псы. Моя старая гвардия.

Толик прилетел притащив с собой остальных наших, с которыми мы прошли и Сирию, и ЦАР.

С ними было легче.

Нам не нужны были слова или рации. Мы работали как единый, дышащий смертью организм.

Малыш хладнокровно, не обращая внимания на свистящие над головой пули, разорвал на мне рукав тактической куртки. Достал из подсумка гемостатик.

— Давай, не тяни, — процедил сквозь стиснутые зубы, крепче перехватывая здоровой рукой свой автомат.

Толик щедро, от души сыпанул «Целокс» прямо в открытую, кровоточащую рану на моем плече, а затем с силой вдавил туда бинт, трамбуя его пальцами.

От боли в глазах на секунду потемнело.

Я зарычал, откинув голову на кирпичную кладку, и рефлекторно дернул ногой.

— Бля, Толя, ты мне сейчас кость пальцем проткнешь, — выдохнул, когда зрение сфокусировалось.

— А вы не нойте, Сапёр, — хохотнул Малыш, быстро накладывая давящую повязку и переходя к моему простреленному бедру. Турникет он накинул еще минуту назад, сейчас нужно было просто заткнуть дыру. — В Алеппо, помните, мы вас вообще грязной тряпкой мотали и изолентой сверху. А тут сервис! Стерильно, по науке. Валерия Викторовна бы мной гордилась!

Упоминание Леры резануло по нервам похлеще пули. Я невольно усмехнулся.

— Если Валерия Викторовна увидит, как ты мне рану тампонируешь, она тебе эти бинты в задницу засунет.

— Это точно, — Малыш заржал в голос. — Она может. Суровая женщина. Готово, босс. Жить будете.

Над нами снова просвистела очередь. В ответ из соседнего здания — длинного деревянного барака, где варили синтетику — раздался дикий, истошный вопль, переходящий в бульканье.

Я выглянул из-за угла.

Там, в центре двора, заставленного ржавыми бочками с химикатами, работал Макс.

Если Малыш был нашим щитом и кувалдой, то Макс — это абсолютный, отмороженный психопат.

В мирной жизни он кидал шутки, носил костюмы, и бегал по указаниям Егора. Но стоило дать ему в руки оружие и команду «зачистка», у него срывало резьбу.

Он не просто убивал.

Он этим наслаждался.

У него закончились патроны в основном стволе, и он даже не стал перезаряжаться. В правой руке Макса тускло блестел тактический томагавк, в левой — тяжелый, как тесак, керамбит.

Я видел, как он, пригнувшись, словно тень, метнулся к двум боевикам, которые пытались перезарядить автоматы за штабелем поддонов.

Макс не стрелял.

Он влетел в них на полном ходу.

Взмах — и томагавк с влажным, тошнотворным хрустом вошел первому прямо под ключицу, разрубая кость и артерию. Кровь фонтаном ударила вверх, заливая лицо Макса густым красным слоем. Он даже не моргнул. Широко, безумно оскалился.

Второй боевик попытался вскинуть ствол, но Макс одним текучим движением выдернул топор, крутнулся на пятках и полоснул керамбитом. Лезвие вспороло горло от уха до уха. Кадык вывалился наружу, повиснув на лоскутах кожи. Боевик рухнул на колени, судорожно зажимая распоротую шею руками, из-под которых толчками хлестала бордовая, пенящаяся от кислорода кровь.

Макс стоял над ним, весь залитый чужой кровью и смеялся. Тихо так, маниакально.

— Макс, блять! — крикнул ему по рации Шуруп, который прикрывал нас со снайперской позиции на водонапорной башне. — Хорош мясо рубить, патроны экономь, маньяк хуев! У нас тут не скотобойня!

— А мне так больше нравится! — весело, с детским задором отозвался Макс по внутренней связи, вытирая томагавк об одежду хрипящего у его ног трупа. — От них так прикольно брызгает! Как в Тарантино! Командир, там в главном здании еще человек пять засело. Разрешишь мне их порезать? Пожалуйста!

Я оперся на плечо Толика и с трудом поднялся на ноги. Бедро горело огнем, плечо онемело, но адреналин глушил боль, превращая ее в фоновый шум.

— Нет, Макс. Внутри химия и газовые баллоны, — я выплюнул сгусток крови на бетон. — Они там забаррикадировались. Сейчас сами выйдут. Шуруп!

— На позиции, босс.

— Прострели вентиль вон на той цистерне у южного окна. И кинь трассер.

— Принял. Работаю.

Мы с Малышом сменили позицию, перебежками добравшись до Макса. Тот встретил нас радостной улыбкой психопата, от которой даже бывалые опера шарахались.

— Сапёр, ты чего дырявый такой сегодня? — Макс поиграл керамбитом в пальцах, не обращая внимания на трупы у своих ног. Воздух здесь был липким от крови, пахло вскрытым кишечником и железом. — Сноровку теряешь. Слишком много о бабах думаешь, да?

— Заткнись и работай, — я передернул затвор автомата здоровой рукой, упирая приклад в живот.

В этот момент глухо хлопнула винтовка Шурупа. Раздался звон металла, а следом — резкое, ядовитое шипение. Из пробитой цистерны повалил густой, едкий белый дым. Следом в окно барака влетел трассирующий снаряд.

Внутри что-то с грохотом полыхнуло. Химикаты занялись мгновенно.

Огонь сожрал кислород за секунды. Внутри здания началась паника. Раздались истошные крики, звон выбитого стекла. Боевики Каверина, кашляя, горя заживо, начали вываливаться из окон и выбивать двери, спасаясь от адского пламени химического пожара.

Они падали на землю, пытаясь сбить пламя с одежды, корчились, орали.

Мы стояли полукругом. Расслабленно. Как в тире.

Я вскинул автомат.

Короткая двойка. Один из горящих боевиков дернулся и затих, уткнувшись обгоревшим лицом в грязь.

Малыш работал из своего пулемета, методично, короткими очередями срезая тех, кто пытался бежать в сторону леса. Тела разрывало на куски от попадания. Куски мяса, ошметки курток и мозги разлетались в разные стороны.

Макс вообще не стрелял.

Он шагом подошел к орущему мужику, у которого горела спина, наступил ему берцем на позвоночник, фиксируя на земле, и с размаху вогнал томагавк ему прямо в затылок. Череп хрустнул, как переспелый арбуз. Макс с трудом вытащил лезвие, обдав свои штаны серой слизью мозгового вещества.

— Трое готовы, — весело отрапортовал он. — Ищем остальных.

Я шел вперед, прихрамывая, не обращая внимания на боль. Огонь от полыхающего барака освещал этот двор, превращая его в филиал ада. Но для нас это была привычная, рутинная работа. Мы шутили, перекидывались короткими фразами, обсуждали, что будем жрать на ужин, пока наши берцы чавкали по лужам чужой крови и рассыпанным ампулам с реагентами.

В этом был наш абсолютный, ледяной профессионализм. Для нас эти люди не были людьми. Они были целями. Мусором, который мы должны были утилизировать.

Из густого дыма вывалился последний. Видимо, старший этой точки. Он был весь в копоти, правая рука висела плетью. Он поднял свой пистолет, слепо водя им из стороны в сторону, кашляя кровью.

— Сапёр… — прохрипел он, узнав меня. — Каверин… он вас всех… на ремни порежет…

Я подошел к нему на расстояние трех метров. Посмотрел в его красные, слезящиеся от дыма глаза.

— Передай ему привет в аду.

И нажал на спуск.

— Чисто! — доложил Малыш, возвращаясь с периметра. — Никто не ушел.

Макс подошел к нам, снимая с лица прилипший кусок чужой кожи и брезгливо стряхивая его с пальцев. Он тяжело дышал, его глаза всё еще горели сумасшедшим, диким адреналином, но он уже приходил в норму.

— Хорошая была прогулка. Рус, тебе бы зеленкой помазаться. А то бледный как поганка.

— Отъебись, — выдохнул, приваливаясь спиной к уцелевшему куску забора.

Я достал из кармана телефон. Набрал сообщение Егору: «Точка сгорела. Свита редеет».

Отправил. Спрятал телефон.

— Сворачиваемся, парни, — хрипло скомандовал, отталкиваясь от забора. — Выдвигаемся на следующий адрес. У нас за ночь еще два склада.

Малыш с Максом двинулись к машинам, на ходу перезаряжая оружие и переговариваясь. А я задержался на несколько секунд.

Боль в бедре и плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что я всё-таки из плоти и крови. Я привалился плечом к холодному кирпичу уцелевшей стены и посмотрел на полыхающий барак, из которого валил густой, ядовито-черный дым.

Я убил много людей.

Очень много.

Если бы ад существовал, для меня там давно был бы забронирован персональный котел.

Но у меня всегда была одна черта.

Один железобетонный, нерушимый принцип, который отделял меня от таких мразей, как Каверин, Шатилов или Валиев. Который давал мне право смотреть в зеркало и считать себя санитаром леса, а не бешеным псом.

Я никогда не трогал невиновных.

Женщины, непричастные к делам своих мужей, гражданские и, самое главное, дети — это было табу. Абсолютное.

В Сирии я рисковал своей группой, чтобы вывести из-под огня местную семью. В бизнесе я ломал хребты тем своим подчиненным, кто пытался использовать семьи конкурентов как рычаг давления.

Я был хищником, но я жрал только других хищников.

И именно этот мой принцип, эта гребаная остаточная человечность решила сыграть со мной самую злую, самую жестокую шутку за всю мою жизнь.

Слева, со стороны полуразрушенной деревянной пристройки, где хранились пустые канистры, раздался едва уловимый шорох.

Мои инстинкты сработали быстрее мысли. Здоровая рука вскинула автомат, приклад привычно лег в плечо. Я резко развернулся, беря цель на мушку, готовый спустить курок за долю секунды.

Из серой дымки, волоча ноги по грязному снегу, вышла фигура.

Мой палец лег на спусковой крючок. И замер.

Это был не боевик.

Передо мной стояла девчонка. Подросток. Лет тринадцати, от силы четырнадцати. На ней была какая-то грязная, не по размеру огромная мужская куртка, худые голые ноги дрожали от холода в растоптанных кроссовках. Видимо, одна из тех, кого эта мразь держала здесь в качестве бесплатной рабочей силы. Фасовщица или рабыня.

Но мое внимание приковало не это.

Ее тонкие, перепачканные сажей руки с трудом, но твердо удерживали тяжелый армейский ТТ, который она, скорее всего, подобрала у одного из убитых нами охранников.

Черное дуло смотрело ровно мне в грудь.

В голове взвыла сирена системы безопасности.

Угроза. Вооружена. Огонь на поражение.

Любого другого человека с оружием, направленным на меня, я бы уже распилил надвое короткой очередью. Это базовый рефлекс выживания.

Но я не мог.

Я смотрел на эту маленькую, измученную фигурку и видел перед собой Леру. Ту самую двенадцатилетнюю Леру, брошенную в подвал, сломанную, уничтоженную такими же ублюдками.

Мой гребаный кодекс, моя черта сработали против меня. Я не мог выстрелить в ребенка. Просто физически не мог нажать на спуск.

— Эй… — я медленно, очень медленно начал опускать ствол автомата вниз, показывая, что не причиню ей вреда. — Опусти пушку. Всё закончилось. Я тебя не трону…

Девчонка не шелохнулась. Пистолет в ее руках даже не дрогнул.

Я посмотрел в ее глаза.

И по спине, пробивая пот, пробежал ледяной, парализующий холод.

В ее глазах не было ни страха, ни паники, ни надежды на спасение. Там вообще ничего не было. Абсолютная, тотальная, выжженная кислотой пустота. Мертвые глаза существа, которое уже давно перестало быть человеком и превратилось в пустую оболочку.

Ей было плевать, кто я — спаситель или новый хозяин.

Для нее весь мир состоял только из угрозы.

— Милая, послушай меня… — сделал полшага вперед, отрывая левую руку от автомата и протягивая ее к ней открытой ладонью.

Я даже не успел договорить.

В мертвых глазах ничего не дрогнуло.

Сухой, оглушительный хлопок выстрела разорвал морозный воздух.