Глава 32

Сапер

Я всегда знал, что это все закончится пулей.

Это не фатализм и не дешевая бравада. Это сухая, математическая статистика. В моем мире свинец — самая честная и ходовая валюта. Если ты годами живешь, решая, какой провод перерезать — красный или синий, если ты строишь империю на костях таких же хищников, как ты сам, глупо надеяться умереть в теплой постели в глубокой старости, в окружении внуков.

Я давно принял этот факт.

Смерть ходила за мной по пятам в Сирии, дышала в затылок в Африке, сидела на соседнем сиденье в бронированных внедорожниках.

Я не боялся ее.

Моя внутренняя матрица просто не имела алгоритма для страха перед небытием.

До недавнего времени.

До того самого момента, пока в моей жизни не появилась женщина с мертвым взглядом и дрожащими, но гениальными руками.

Женщина, которая послала меня к черту, стоя голой в душевой кабине, и которая заставила мою мертвую систему перезагрузиться.

Я просто хотел немного времени.

Впервые за свою жизнь я, мать его, захотел пожить для себя.

Не для картеля, не для мести, не ради контроля над глубоководным портом.

Я хотел вернуться на ту гребаную террасу в Сочи, обнять Леру со спины, зарыться лицом в ее волосы и знать, что завтра нам не нужно никого убивать. Я хотел увидеть, как исчезает тень из ее глаз. Я только-только нащупал этот пульс нормальной жизни.

Но у судьбы, как известно, извращенное чувство юмора.

Не судьба.

Сухой, оглушительный хлопок разорвал морозный воздух.

Я не почувствовал боли. Сначала был только удар. Чудовищной, несоизмеримой силы толчок, словно в центр груди с размаху впечатали кузнечную кувалду. Кинетическая энергия пули остановила меня на полушаге.

Воздух мгновенно, со свистом вышел из легких, и вдохнуть обратно я уже не смог.

Я смотрел в абсолютно пустые, выжженные глаза этой девчонки. Она даже не моргнула от отдачи тяжелого ТТ. В ее взгляде не было триумфа. Только механическая пустота сломанной куклы.

Время замедлилось, превратившись в густую, вязкую смолу.

Мои колени подогнулись. Я начал заваливаться на спину, и в этот момент мир вокруг взорвался первобытным хаосом.

Справа грохнул выстрел. Короткий, сухой. Я краем угасающего сознания увидел, как голова девчонки дернулась, и она кулем осела на грязный снег. Мой принцип, моя гребаная остаточная человечность стоила мне жизни. Я не выстрелил в ребенка, а кто то это сделал за меня. Сука.

Моя спина ударилась о промерзшую землю.

Надо мной мгновенно нависло небо, затянутое черным химическим дымом. И тут же его заслонила огромная, искаженная паникой фигура Малыша.

— Командир! Блять, Рус! — его бас сорвался на истеричный хрип.

Я слышал, как трещит разрываемая ткань моей куртки. Слышал звон падающих на бетон пустых магазинов, которые Толик отшвыривал в сторону, чтобы добраться до моей груди.

— Макс, Шуруп, периметр, нахуй! Машину сюда! Живо, блять! — орал Малыш. Его огромные руки, перепачканные моей и чужой кровью, с силой вдавились мне в грудину.

Вспышка. Боль пришла только сейчас. Острая, белая, парализующая, она прошила меня от ключиц до позвоночника. Во рту мгновенно скопилась горячая, солоноватая жидкость.

Я попытался глотнуть воздуха, но из горла вырвался только влажный, булькающий кашель. Легкое пробито.

— Держись, командир, смотри на меня! Не закрывай глаза, Рус! — Малыш давил на рану так, что трещали ребра. На его лицо падали хлопья серого пепла.

Я смотрел на него, но картинка начала расплываться. Темнота подползала с краев зрения, сужая мир до размеров его перекошенного лица. Звуки стали глухими, словно я оказался под водой. Скрежет шин, крики моих парней, треск полыхающего барака… всё это сливалось в один сплошной, белый шум.

Мой внутренний таймер остановился. Провод перерезан неверно. Бомба рванула.

Я закрыл глаза и провалился во тьму.

Резкий толчок вырвал меня из небытия.

Спина горела. Меня трясло. Запах снега и копоти сменился резким ароматом автомобильного освежителя и крови.

Я приоткрыл глаза. Темный потолок внедорожника. Мимо окон проносились смазанные желтые огни фонарей. Машину кидало из стороны в сторону, двигатель ревел на предельных оборотах.

— Дави, Шуруп, сука, дави! — рычал кто-то рядом.

Надо мной снова висел Малыш. Он одной рукой упирался в потолок салона, чтобы не упасть на виражах, а второй изо всех сил зажимал мою грудь.

— Рус? Рус, ты со мной? — его голос доносился будто из длинной трубы.

Я хотел сказать ему, чтобы он перестал суетиться. Сквозное в грудь, пневмоторакс, массивная кровопотеря. Это математика, Толя. Мой суперкомпьютер в голове выдавал холодный, беспристрастный прогноз: мне пиздец.

Я попытался пошевелить губами. Хотел сказать: «Охраняйте Леру. Никому не отдавайте». Но вместо слов из груди вырвался только хрип и новый поток крови на губы.

— Молчи, командир, молчи. Три минуты до точки. Мы успеем.

В глазах Малыша блестели слезы. Смешно. Огромный киллер плачет над умирающим боссом.

Тряска стала невыносимой. Боль больше не была острой — она превратилась в тяжелую, свинцовую плиту, раздавившую грудную клетку.

Холод.

Дикий, пробирающий до самых костей холод начал подниматься от ног к животу..

Снова провал.

Темнота сомкнулась надо мной плотным, тяжелым одеялом. В этой пустоте не было ни боли, ни сожалений. Было только лицо Леры. Ее насмешливая улыбка, ее растрепанные волосы на моей подушке.

Прости, докторесса. Кажется, я нарушил обещание.

Свет.

Яростный, ослепительно белый, режущий свет ударил сквозь закрытые веки.

Где я?

Надо мной не было ни черного неба Подмосковья, ни крыши внедорожника. Только гигантские, круглые лампы хирургических софитов.

Запах. Резкий, стерильный запах хлорки, йода и спирта.

Я лежал на чем-то жестком. Одежды не было. Мое тело словно парило в невесомости, но грудь разрывало от ощущения.

Вокруг суетились тени в синем и зеленом. Раздавался ритмичный, настойчивый писк кардиомонитора.

— … давление падает! Шестьдесят на сорок!

— Зажим сюда! Отсос, быстрее, у нас массивное кровотечение!

Голоса были чужими, быстрыми, напряженными.

Я попытался повернуть голову. Картинка плыла, смазываясь в белые и красные пятна. И вдруг среди этого стерильного хаоса я услышал голос.

Резкий. Властный. Слегка хрипловатый. До боли, до безумия знакомый.

— Отойди от стола! Дай мне кетгут, живо! Если он сейчас сдохнет, я вас всех здесь перережу! Руслан! Ты меня слышишь⁈

Лера?

Мой мозг отказывался понимать. Как она здесь? Сочи… Москва… расстояние… Это галлюцинация? Игры угасающего сознания, проецирующие то, что я хотел увидеть больше всего на свете перед концом?

Если это предсмертный бред, то он идеален.

Писк монитора слился в один сплошной, пронзительный тон.

Белый свет ламп начал стремительно меркнуть, сужаясь в крошечную точку. Голоса отдалились, превращаясь в неразборчивое эхо, пока не исчезли совсем.

Писк.

Размеренный, ритмичный, назойливый писк кардиомонитора. Не сплошной режущий тон, под который я провалился в темноту, а мерное, успокаивающее доказательство того, что еще жив.

Возвращение было мучительным.

Темнота не хотела отпускать, она стала густой, затягивая обратно в свое безопасное небытие.

Я попытался сделать вдох, но грудную клетку стянуло так, словно на нее положили бетонную плиту. В горле пересохло, язык казался куском наждачной бумаги. Правая рука, в которую, судя по ощущениям, была воткнута толстая игла капельницы, налилась свинцом.

Мозг, привыкший к мгновенной оценке ситуации, загружался катастрофически медленно.

Я жив.

Попытался открыть глаза.

Веки слиплись, ресницы казались неподъемными. Я с усилием разлепил их, и в зрачки тут же ударил приглушенный, но всё равно невыносимо резкий белый свет ламп. Картинка плыла. Перед глазами плясали серые и желтые пятна. Я инстинктивно сморщился, издав глухой, жалкий хрип вместо стона.

Рядом послышался тихий шорох одежды. Шаги.

— Тише, тише. Не делай резких движений.

Голос.

Женский, мягкий, с очень правильной, красивой дикцией. Приятный.

Но от этого звука по моему позвоночнику — прямо сквозь медикаментозный туман и боль — прошел такой ледяной разряд, что аппаратура слева от меня пискнула чаще.

Этот голос был до боли знакомым. До фантомной боли где-то глубоко под ребрами, там, где у нормальных людей находится душа.

Я моргнул раз, другой, отчаянно пытаясь навести фокус. В голове билась только одна мысль: Лера. Я слышал ее.

Темный силуэт у койки склонился надо мной. Теплые, сухие пальцы коснулись моего лба.

— Вот твоя анатомия тебя и спасла.

Я снова моргнул, прогоняя остатки пелены.

Контуры обрели четкость. Цвета перестали смешиваться.

Я сфокусировал взгляд на лице женщины, стоящей надо мной.

Аккуратное, всё еще красивое лицо. Глубокие, умные глаза. Едва заметная сеточка морщин в уголках губ. Она смотрела на меня с тем самым выражением, которое я выжег из своей памяти много лет назад.

Моя система выдала критическую ошибку. Пульс на мониторе подскочил, заходясь бешеной барабанной дробью.

Она мягко, чуть печально улыбнулась уголками губ.

— Привет, Русик.

Воздух застрял в легких. Боль в груди мгновенно отошла на второй план, стертая мощнейшим ударом адреналина.

Мои челюсти сжались сами собой. Я смотрел в глаза женщине, которой в моей жизни не существовало уже очень, очень давно.

Я сглотнул вязкую слюну, продираясь сквозь онемевшее горло, и, не сводя с нее тяжелого, потемневшего от глухой ярости взгляда, хрипло выдавил:

— Привет. Мама.