Глава 37

Сапёр

Сон у меня всегда был чутким. Годы в горячих точках приучили тело реагировать не на шум, а на изменение плотности воздуха, на чужое дыхание, на чей-то взгляд.

Я открыл глаза.

В спальне было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, расчерчивая пол серебристыми полосами.

Рядом со мной, поджав под себя ноги по-турецки, сидела Лера. На ней была только моя черная футболка, небрежно сползшая с одного плеча. Она сидела абсолютно неподвижно и просто смотрела на меня в упор.

Я моргнул, прогоняя остатки тяжелого, глубокого сна, в который провалился после четырех месяцев непрерывной мясорубки в Москве.

— Ты чего делаешь?

Лера чуть склонила голову набок.

— Выспался?

Я сел, опираясь спиной на изголовье кровати, и потер лицо ладонью. Мышцы всё еще гудели от усталости, но мозг уже включился, анализируя ситуацию.

— Лера, — я тяжело вздохнул, глядя на её невозмутимое лицо. — Вот меня сложно удивить, но сейчас…

— Трахаться будем или как? Ты обещал, что продолжим, когда вернешься. Ты вернулся. Я выждала сутки, пока ты отоспишься. И вот я сижу и жду.

Я замер, пытаясь переварить услышанное.

— Ты сейчас серьезно? — искренне удивился, разглядывая эту ненормальную, потрясающую женщину.

— Абсолютно, — она чуть подалась вперед. Лунный свет скользнул по ее руке, и металл тускло блеснул. — Я сижу и жду. Откажешь мне сейчас, и я тебя прирежу.

В её тонких пальцах был зажат тот самый матово-черный титановый скальпель из подаренного мной набора. Идеально сбалансированное лезвие смотрело прямо на меня.

«Твою мать…» — с каким-то диким, животным восхищением подумал я. Нельзя напугать ту, у которой мертв инстинкт самосохранения.

Мои рефлексы сработали быстрее мысли.

Я рванулся вперед. Левой рукой жестко, но выверенно перехватил её тонкое запястье, выворачивая его под нужным углом — так, чтобы не повредить связки, но заставить пальцы разжаться. Правой рукой толкнул её в плечо.

Черный скальпель с тихим звоном упал на ковер.

В следующую секунду Лера оказалась на спине, вмятая в матрас. Я навис над ней сверху, зафиксировав ее руки над головой, придавив ее бедра своими.

Она не испугалась. Ни на долю секунды. В ее глазах не было страха — в них полыхал такой пожар, от которого плавился мой хваленый контроль. Она дернулась подо мной, облизнула пересохшие губы.

— Ну? И чего ждем?

Тумблер в моей голове щелкнул. Матрица рассыпалась в пыль.

Я впился в ее губы.

Это не был поцелуй — это было столкновение. Жадное, жесткое, сокрушительное. Я пил ее дыхание, сминал ее губы, врываясь языком, подчиняя и забирая всё, что она так нагло предлагала. Лера застонала — глухо, прямо мне в рот — и подалась навстречу. Я отпустил ее запястья, и ее пальцы мгновенно зарылись в мои волосы, больно царапая кожу на затылке.

Я сгреб ткань футболки на ее животе и одним резким, грубым рывком потянул вверх, стягивая ее через голову и отшвыривая в сторону.

Лунный свет упал на ее обнаженное тело. На эти белые, уродливые шрамы, пересекающие ее ребра и живот — следы того ада, который она пережила. Два изувеченных куска мяса, нашедших друг друга.

Я опустил взгляд ниже. Она тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном, а бедра уже инстинктивно раздвигались, приглашая, требуя. Она была мокрой. Готовой. Четыре месяца воздержания и этот дикий, адреналиновый выброс сделали свое дело — ей не нужна была долгая прелюдия.

— Ноги шире, — хрипло бросил, избавляясь от собственных домашних штанов.

Она послушалась мгновенно, без капли стеснения обхватывая меня коленями за талию.

Я перехватил ее за бедра, вдавливая пальцы в бледную кожу так жестко, что к утру там наверняка расцветут синяки. Она даже не поморщилась.

Подался вперед и вошел в нее. Сразу. На всю длину. Одним слитным, безжалостным толчком.

Лера выгнулась дугой, запрокинув голову, и впилась ногтями в простыню. Из ее горла вырвался рваный, хриплый стон — не от боли, а от сумасшедшего переизбытка чувств. Ее мышцы сомкнулись вокруг меня плотным, обжигающе горячим кольцом, пульсируя, втягивая еще глубже.

Блядь.

Как же охуенно.

Замер на секунду, просто чтобы не кончить прямо сейчас, как сопливый пацан. Четыре месяца. Четыре гребаных месяца я держал свои инстинкты на строгом ошейнике, и сейчас этот ошейник с треском лопнул.

Я потянул таз на себя и ударил снова. И еще раз. Задавая ритм — грубый, животный, на грани.

В тишине спальни раздавались только влажные, звонкие шлепки плоти о плоть и наше тяжелое, сбивчивое дыхание.

«Господи, какая же она…»

Рваные мысли бились в черепе в такт толчкам. Она не ломалась под моей тяжестью. Не просила быть нежнее. Не пыталась играть в хрупкую девочку. Она отвечала. Отбивала каждый мой удар, вскидывая таз навстречу, словно бросая мне вызов.

Каждое ее движение было пропитано такой же сумасшедшей, отчаянной жаждой, что сжигала сейчас меня. Кожа терлась о кожу. Мой пот смешивался с ее.

Скользнул ладонями по ее бокам, нащупывая эти грубые, выпуклые рубцы на ребрах, и сжал их. Я хотел стереть, выжечь из ее клеточной памяти любое прикосновение тех ублюдков, которые ломали ее. Я хотел, чтобы отныне ее тело помнило только меня. Мою тяжесть. Мою силу. Мою абсолютную, болезненную одержимость ею.

Она впилась ногтями в мои плечи, как раз там, где кожа была стянута свежими шрамами. Острая вспышка физической боли смешалась с диким, первобытным удовольствием, закоротив мои нервные окончания.

— Еще, — выдохнула она мне в шею, обжигая горячим дыханием. Голос сорвался, превратившись в хриплый, утробный стон. — Руслан… не останавливайся.

Ее ногти царапнули мою спину.

Я вплел пальцы в ее растрепавшиеся волосы, жестко фиксируя ее голову на подушке, и заставил посмотреть мне в глаза.

В лунном свете ее зрачки были расширены до предела, радужки почти не было видно. В них не было ни грамма того спасительного цинизма, которым она отгораживалась от мира. Там была только голая, пульсирующая правда. Она отдавала мне свой контроль. Сама. Добровольно.

Я ударил глубже, меняя угол, задевая ту самую точку, от которой ее тело мгновенно напряглось, как натянутая тетива.

Лера захлебнулась воздухом. Ее голова запрокинулась, открывая беззащитную линию шеи.

Я прижался губами к этой пульсирующей венке, втягивая, кусая нежную кожу, оставляя на ней багровые метки — клеймо. Мое. Только мое. Никто в этом гребаном мире больше не посмеет даже посмотреть в ее сторону.

Звук наших сбившихся дыханий и влажных ударов плоти заполнял спальню. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься, обхватывая меня горячими, пульсирующими кольцами. Она была на грани.

— Рус… — ее голос сорвался на пронзительный вскрик.

Она выгнулась дугой, отрывая лопатки от матраса. Ее тело забилось в мощном, сокрушительном оргазме. Я чувствовал каждую волну ее разрядки, каждое судорожное сокращение, которое выжимало из меня остатки разума.

Смотреть, как эта железобетонная, сломанная женщина рассыпается на осколки от удовольствия в моих руках, было величайшим удовольствием.

Ее оргазм стал для меня тем самым детонатором.

Я сделал последний, максимально глубокий толчок, вжимая ее в матрас, и моя собственная система взорвалась.

Разрядка была слепящей. Она выжгла все мысли, все тактические схемы, весь тот мрак, который я носил в себе годами. Я изливался в нее с таким чувством, словно отдавал ей саму свою жизнь, свою душу — если она у меня вообще осталась.

Несколько долгих секунд в комнате не было ничего, кроме пульсации крови в ушах и нашего загнанного дыхания.

Мои мышцы, налитые свинцовой тяжестью, отказали. Я рухнул на нее, тяжело навалившись всем своим весом, но успел подставить локти, чтобы не раздавить. Уткнулся лицом в изгиб ее шеи, жадно глотая воздух, пахнущий сексом и ее кожей.

Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра. И её, и моё.

Я медленно приподнялся на локтях, переводя дух, и посмотрел на нее.

Ее губы припухли и покраснели от моих поцелуев, грудь тяжело, прерывисто вздымалась, а на бледной коже шеи и ключиц уже наливались багровые следы — мои метки.

Но она медленно моргнула, восстанавливая сбившееся дыхание. И вдруг ее губы растянулись в той самой фирменной, саркастичной, невыносимо наглой усмешке, от которой у меня обычно начинал дергаться глаз.

Лера небрежно подняла руку. Провела кончиками пальцев по моей влажной от пота груди, скользнула прямо по свежему рубцу и, глядя мне прямо в глаза, лениво протянула:

— Знаешь, Сапёр… С чисто клинической точки зрения, выброс эндорфинов прошел успешно. Но как твой лечащий врач, я вынуждена констатировать: терапевтическая доза явно недостаточна. Мне мало.

Она чуть выгнулась навстречу, провокационно скользнув голым бедром по моей ноге.

— Еще разок осилишь, терминатор? Или у дедушки уже тахикардия и пора нести корвалол?

Я замер на долю секунды, переваривая ее слова. А потом просто не выдержал. Из груди вырвался хриплый, искренний, раскатистый смех.

Эта женщина была абсолютно, тотально, клинически неисправима. Любая другая после такого срыва лежала бы и приходила в себя, а моя докторесса уже проверяла меня на прочность, умудряясь вплетать медицинские термины даже в постель. И, черт возьми, именно за это я был готов сжигать для нее города.

Мое тело, которое секунду назад казалось налитым свинцом от усталости, мгновенно отреагировало на ее вызов.

Я перехватил ее дерзкую руку, жестко впечатал оба ее запястья в матрас над ее головой и навис еще ниже. Мои губы коснулись ее уха.

— Корвалол оставь для Эдика, докторесса, — прорычал, чувствуя, как внутри снова вспыхивает тяжелый, собственнический голод. Я чуть прикусил мочку ее уха, заставляя Леру рвануть воздух сквозь стиснутые зубы. — Я тебе сейчас такую интенсивную терапию устрою… Ты до утра забудешь не только латынь, но и собственное имя.

Лера тихо, победно рассмеялась мне в шею, но смех тут же оборвался и перешел в стон, когда я снова вошел в нее — еще резче и глубже, чем в первый раз, доказывая, что дедушка только начал разминаться.