Глава 47

Валерия

Живой.

Его руки сминают мою спину. Пальцы впиваются под ребра так жестко, что перехватывает дыхание.

Мой мозг, который два года сидел на химической диете из нейролептиков, сейчас взрывается.

Амигдала не просто орет — она сгорает в термоядерной вспышке.

Он отрывает меня от пола прямо посреди кухни. Мои ноги рефлекторно обвивают его узкие бедра. Осколки разбитой тарелки хрустят под его тяжелыми ботинками.

Я впиваюсь в его волосы, тяну на себя, и наши губы сталкиваются. Это не поцелуй. Это реанимация. Прямой массаж сердца без вскрытия грудной клетки. Мы бьемся зубами о зубы, я чувствую солоноватый вкус собственных слез, но мне мало.

Боже, как же мне мало.

Я кусаю его губы, задыхаюсь, глотая его выдохи.

Он делает два широких шага и с размаху усаживает меня на кухонный остров. Холодный мрамор обжигает голые бедра.

Руслан отрывается от моих губ.

Его глаза — две черные, расширенные до предела бездны. Грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что удерживает его на этой планете.

Его ладони ложатся на мои колени и властно, бескомпромиссно раздвигают их в стороны.

Он скользит ладонями вверх по моим бедрам, забираясь под подол легкого домашнего платья. Его пальцы обжигают.

— Руслан… — мой голос срывается на жалкий, сиплый стон, когда его большой палец мажет по самому чувствительному месту прямо через тонкую ткань трусиков.

Я уже мокрая. Насквозь. Абсолютно, катастрофически готовая.

Он останавливается.

Склоняет голову набок. Шрам на его скуле дергается в той самой, до одури знакомой, дьявольской усмешке.

— Я слышал, у тебя тут проблемы со здоровьем образовались, докторесса, — его голос падает до хриплого баса, от которого у меня вибрирует каждая косточка. — Ты там что-то кричала про застой крови в малом тазу? Медицинская необходимость?

Я судорожно сглатываю, не в силах отвести от него взгляд.

— Выкидывай свои игрушки, Лера, — он наклоняется, обжигая дыханием мою шею. Одно резкое движение — и тонкая ткань моего белья с тихим треском рвется в его кулаке. Он отшвыривает лоскутки на пол. — Твой инструмент вернулся.

Я всхлипываю, когда он опускается на колени.

Его руки жестко ложатся мне на бедра, фиксируя, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Горячее дыхание касается самого чувствительного, пульсирующего центра.

А затем его язык глубоко и бессовестно проникает внутрь.

Меня выгибает дугой.

Двигается с безжалостной, хирургической точностью. Он знает меня. Он помнит каждую мою реакцию. Широкие, влажные мазки чередуются с резкими, точечными касаниями, выбивающими из моих легких остатки кислорода.

Мои пальцы судорожно зарываются в его темные волосы. Я тяну, сжимаю, царапаю, не в силах сдержать громкий, бесстыдный стон.

— Да… Боже…

Его жесткая небритость царапает мои бедра, а он продолжает пытать меня этим сладким, невыносимым контрастом — холодный мрамор под спиной и обжигающий, влажный жар между ног.

Он пьет меня так, словно умирал от жажды эти два года. С каждым движением его языка нейронные связи в моем мозгу вспыхивают и плавятся. Эндорфиновый шторм сносит последние барьеры.

Я начинаю дрожать. Крупная, неконтролируемая судорога бьет по мышцам.

— Сапёр… пожалуйста… — скулю, сжимая бедрами его голову, пытаясь прижаться еще плотнее. — Я сейчас… я больше не могу…

Он вдруг останавливается. Поднимает голову. Его губы влажные, глаза темные, злые, собственнические.

— Сама, — хрипит, поднимаясь на ноги вплотную ко мне. — Скажи мне это, Лера. Как тогда на пляже.

Я смотрю на него, задыхаясь от возбуждения и слез.

— Трахни меня, — выдыхаю, глядя прямо в его черные омуты. — Трахни меня, Руслан. Живо.

Он судорожно дергает пряжку ремня. Расстегивает джинсы. Я не жду — мои руки сами тянутся к нему, помогая освободить его раскаленную, твердую плоть.

Руслан перехватывает меня за талию, подтягивая на самый край столешницы, и одним слитным, сокрушительным толчком входит в меня на всю длину.

И я кричу.

Громко, отчаянно, на всю виллу.

Мы лежим на широком кожаном диване в гостиной. На мне только его безразмерная черная футболка, а сам он лежит на спине, закинув руки за голову, расслабленный и умиротворенный, как сытый хищник. В открытые окна с террасы тянет прохладным воздухом.

Я веду пальцем по его груди, обводя контуры старых шрамов, и нарушаю уютную тишину:

— Всех покарал?

Руслан глухо хмыкает. Грудь под моей щекой вибрирует.

— Ага.

— Ты сказал, что вырезал всех, кто был причастен к моему прошлому, — приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю на его лицо. Руслан лежит с закрытыми глазами, но я вижу, как под кожей на скулах напрягаются желваки. — Я еще не забыла, что это сделал твой отец.

Он тяжело вздыхает.

— Мой отец просто хотел похитить тебя, чтобы остановить твоего, — ровно произносит он, не открывая глаз. — Валиев тогда беспредел творил, берегов вообще не видел. Но моя мать… которая спустя восемь лет вернулась…

Он делает паузу.

— Она хотела избавиться от отца. С самого начала за всем стояла она. Я только спустя полгода после инсценировки понял всё. Сложил этот гребаный пазл до конца.

Внутри меня всё холодеет. Мой врачебный, циничный мозг мгновенно дорисовывает картину того, что произошло в Москве.

— Ты ее убил?

Он открывает глаза. Смотрит на меня в упор. И молчит.

Ему уже не нужно отвечать.

Ответ вижу по глазам.

Я слишком хорошо знаю этот ледяной, мертвый взгляд Сапёра, который только что перерезал нужный провод. Он убил собственную мать за то, что она сделала со мной.

Мое сердце сжимается от какой-то дикой, пугающей нежности к этому чудовищу.

— Значит, всё? — спрашиваю почти шепотом.

— Всё.

Я ложусь обратно, укладывая голову ему на плечо, и позволяю себе легкую, провокационную усмешку.— И как теперь тебя величать, воскресший ты наш? Руслана Громова ведь больше нет. По документам ты пепел под завалами.

— Александр. Столяров Александр Николаевич.

Фыркаю.

— Саша? Шурик? Сан Николаич? Вообще не идет. Звучит как имя бухгалтера из ЖЭКа, а не криминального гения. Ты Сапёр, а не…

Договорить не успеваю. Входная дверь сотрясается от громкого, требовательного стука. А затем раздается голос Егора:

— Лер! Мы вернулись! Открывай, у нас Макс капризничает!

— Твою ж… — вскакиваю с дивана, как ужаленная, судорожно одергивая его футболку, едва прикрывающую мне бедра.

Я диким взглядом оглядываю нашу гостиную, плавно переходящую в кухню, и мне хочется провалиться сквозь паркет. Погром такой, словно здесь работала штурмовая группа ОМОНа.

— Ну вот что ты натворил с моим домом⁈

Руслан неторопливо, с грацией сытого льва, садится на диване. Он лениво потирает затекшую шею, обводит взглядом разгромленную кухню, затем переводит взгляд на меня и с абсолютно невинным, до одури наглым видом выгибает бровь:

— Я⁈