Глава 8

Сапёр

Люди, застрявшие в ментальности девяностых, вызывают у меня лишь брезгливое недоумение.

Они до сих пор думают, что власть — это золотые цепи, тонированные «Гелики», стрельба в ресторанах и дешевые понты. Они не понимают, что мир изменился.

Современная власть — это тендеры на строительство, логистические цепочки, бетон, металл и цифровые активы. Убивать конкурентов ломами в лесу — это нерентабельно и шумно.

Гораздо эффективнее перекрыть им кислород на уровне банковских счетов или городской администрации.

Я усвоил это очень хорошо.

Там, где я провел последние восемь лет — в песках Сирии, джунглях ЦАР и прочих точках, которых официально нет на картах, — выживал не тот, кто громче кричал, а тот, кто лучше считал.

Частная военная компания научила меня главному правилу: любая эмоция — это уязвимость.

Любая ошибка — это труп.

Свою главную ошибку я совершил в Алеппо, перерезав не тот контакт на самодельном взрывном устройстве. Это стоило мне правой половины лица и навсегда закрепило за мной позывной «Сапёр».

Вернувшись в родной город Н. с приличным капиталом и проверенными в боях людьми, я начал строить свою империю. Легальную снаружи, монолитную и безжалостную внутри.

Я скупал землю, выигрывал строительные подряды, возводил тот самый высокотехнологичный поселок в сосновом бору.

Я не лез в уличный криминал.

Но местная фауна решила, что мое спокойствие — это слабость.

Мой кабинет в офисе строительной компании был залит холодным светом осеннего утра, когда на стол лег зашифрованный спутниковый телефон.

Шуруп, стоявший напротив, был бледен. И это само по себе являлось тревожным сигналом — Шуруп не бледнел даже под минометным обстрелом.

— Командир. Дениса забрали.

Мой взгляд отвлекся от чертежей вентиляционной системы нового комплекса. Я медленно поднял глаза на своего бойца. Внутри не дрогнуло ничего. Механизм, отвечающий за чувства, был мгновенно обесточен, уступая место чистому, ледяному расчету.

Денис. Мой младший сводный брат. Ему шестнадцать, и он единственная причина, по которой я вообще вернулся в эту страну. Наш отец умер год назад, оставив пацана на растерзание стервятникам. Я забрал его к себе, оплатил лучшую частную школу, приставил охрану.

— Где была группа сопровождения?

— Подрезали на выезде из школы. Мусоровоз заблокировал дорогу, из фургона выскочили семеро. Отработали слаженно, наших двоих парней положили на месте, водителя тяжело ранили. Пацана увезли.

Телефон на столе завибрировал.

Я нажал кнопку приема и включил громкую связь.

— Ну здравствуй, коммерсант, — раздался из динамика хриплый, прокуренный голос. Сизый. Местный криминальный авторитет, контролирующий половину складских помещений города, на которые я положил глаз. Старый, тупой, жадный ублюдок.

— Слушаю тебя, Сизый, — ровно ответил я, одновременно делая жест рукой Шурупу. Тот мгновенно открыл ноутбук и запустил программу пеленгации.

— Щенок твой у меня. Хороший пацан, только дерзкий. Плюнул в лицо моему парню, пришлось ему зубы поправить, — хохотнул Сизый. — Короче, расклад такой, военный. Ты отдаешь мне права на застройку южного порта и переписываешь контракты. И тогда, может быть, твой братик вернется домой. Целым. Даю тебе сутки на…

— Ты труп, Сизый, — абсолютно спокойно, без единой угрожающей интонации перебил я его. — Ты, все, кто сейчас находится с тобой в комнате, и все, кто был в том фургоне. Я сотру ваш генетический код из истории.

— Ты не понял, сука! — взвизгнул Сизый, теряя самообладание. — Пацан у меня! Рыпнешься — я его на куски порежу и тебе бандеролью пришлю!

— Шуруп, — я не обращал внимания на крики в трубке. — Сигнал?

— Есть. Старая лесопилка заброшенного леспромхоза, тридцать километров по северной трассе, — четко отчеканил боец. Сизый оказался настолько туп, что даже не использовал глушилку, надеясь на одноразовую сим-карту.

— Готовь группу захвата. Полная экипировка, глушители. Малыша за руль. На сборы две минуты.

Я нажал сброс, обрывая истерику Сизого.

Спустя сорок минут наши черные внедорожники без фар, словно призраки, скользили по лесной грунтовой дороге. Я сидел на пассажирском сиденье, методично проверяя ход затвора. Мозг работал как суперкомпьютер, просчитывая варианты, углы обстрела, толщину деревянных стен.

— Периметр не охраняется. Они чувствуют себя в безопасности, — доложил Шуруп, глядя в тепловизор. — В главном здании пятеро. Один тепловой контур меньше остальных, лежит на столе. Это Денис.

— Пленных не брать, — приказал, надевая тактические перчатки.

Зачистка началась без единого звука. Мы работали так, как привыкли работать в пустыне — тихо, точно.

Дверь старого деревянного дома вылетела от удара ноги Малыша. Я вошел первым.

Два выстрела с глушителем — двое охранников у входа осели на пол с пробитыми головами, даже не успев понять, что произошло.

Но планирование всегда дает сбой при столкновении с человеческим фактором.

Сизый, стоявший у составленных вместе столов, на которых лежал связанный Денис, оказался быстрее, чем я думал.

Увидев, как падают его люди, он понял всё в долю секунды. Понял, что переговоров не будет. Понял, что он мертв. И в приступе животной, бессильной злобы он направил свой ТТ не на меня. Он направил его на Дениса.

Оглушительный грохот неприглушенных выстрелов разорвал пространство.

Моя пуля вошла Сизому ровно между глаз через секунду после того, как он нажал на спуск, отбросив его грузное тело к стене. Остатки его банды были ликвидированы моими людьми еще через две секунды.

Но было поздно.

Я подлетел к столу. Денис хрипел, его глаза закатывались. Белая футболка на груди и животе стремительно пропитывалась красным. Пять пуль.

— Врача сюда. Живо!

Малыш уже тащил за шкирку из машины нашего «штатного» доктора — хирурга, которого мы держали на окладе для мелких травм. Мужик в белом халате, трясясь от страха, подбежал к столу.

Он посмотрел на месиво, в которое превратился живот моего брата. Посмотрел на лужи крови на полу. Его лицо стало пепельным.

— С-сапёр… — заикаясь, пробормотал он, пятясь назад. — Я… я не смогу. Здесь нет оборудования. Тут пулевые в живот, печень, легкие… Он пустой, кровь хлещет! Ему конец. Я его не спасу.

Мой взгляд сфокусировался на этом дрожащем, бесполезном куске мяса.

— Не спасешь?

— Н-нет… это невозможно…

Моя рука поднялась сама собой. Выстрел. Врач рухнул к ножке стола с аккуратной дыркой во лбу. У меня нет времени на тех, кто сдается до того, как начал бороться.

— Шуруп, — я зажал раны брата руками, чувствуя, как горячая кровь заливает мои пальцы. Денис уходил. Время пошло на минуты. — Кто в этом городе может вытащить пули в полевых условиях? Лучший. Мне нужен лучший.

Шуруп судорожно набирал кому-то сообщение на телефоне.

— Местные автоугонщики… Бригада Демона. У них есть какой-то гениальный хирург. Никто не знает имени, но говорят, вытаскивает с того света. Демон держит этого врача при себе.

— Взять Демона. И притащить сюда его врача. Если откажется — сломать ноги и всё равно притащить. Время пошло.

Демида приволокли быстро. Он сопротивлялся, поэтому его пришлось немного помять. А следом за ним, в мой черный внедорожник закинули того самого «гениального хирурга».

Когда дверь деревянного дома распахнулась, я ожидал увидеть кого угодно. Спившегося профессора, лишенного лицензии гения-социопата, мужика с трясущимися руками.

Но в дом влетела миниатюрная женщина в джинсах и объемном свитере. Она споткнулась о порог, грязно выругалась, увидела труп моего врача на полу… и перешагнула через него так обыденно, словно это была брошенная газета.

Она не кричала. Не плакала. Не просила пощады. Ее глаза, встретившись с моими из темноты угла, смотрели прямо, тяжело и с какой-то абсолютно дикой, пугающей насмешкой.

А потом она начала работать.

Я видел много профессионалов в своей жизни. Но то, как двигались ее руки, как она раздавала команды моим отморозкам, заставляя их бледнеть… Это была не просто медицина. Это было искусство.

И чем дольше длилась операция, чем больше она говорила своим хрипловатым, саркастичным голосом, шутя под дулом пистолета, тем яснее я понимал одну вещь.

Демон больше не владеет этим врачом.

Эту ненормальную, бесстрашную, дерзкую женщину, которая прямо сейчас вливала мою кровь в вены моего брата, я забираю себе.

И если для этого придется подмять под себя весь криминальный мир этого города — что ж, так тому и быть.

Потому что Валерия Викторовна оказалась именно тем элементом, которого так не хватало в моей идеально выстроенной системе.

Последние двое суток, проведенные в деревянной халупе, пропитанной запахом крови и смерти, выжали из меня больше ресурсов, чем месячная командировка в горячую точку. Адреналин отступил только тогда, когда мы перевезли Дениса в мой дом, а эта сумасшедшая докторесса подтвердила, что критическая фаза миновала.

Оставив Валерию под надзором Шурупа и Малыша, я поднялся на второй этаж, в свою спальню, и позволил себе то, чего не делал уже очень давно — проглотил две таблетки снотворного.

Нужно было перезагрузить систему.

Пробуждение было тяжелым, словно я выныривал из глубокого, вязкого болота. Я открыл глаза, привычно сканируя пространство. Тишина. Только мерный гул вентиляции. Я взглянул на тактические часы на запястье.

Десять утра. Твою мать. Я проспал почти двенадцать часов. Для меня это было сродни коме.

Я быстро принял ледяной душ, смывая остатки медикаментозного тумана, натянул чистые черные джинсы и черную футболку, закрывающую шрамы на плече.

Спускаясь по широкой деревянной лестнице на первый этаж, я ожидал услышать что угодно. Тихие доклады Шурупа по рации. Может быть, возмущенные требования докторессы отвезти ее домой к несуществующему коту.

Но я услышал смех.

Не просто смех — громогласный, раскатистый, искренний ржач взрослых мужиков, который эхом разносился по всему первому этажу.

Я замер на нижней ступеньке.

Мои люди не смеялись так на службе. Никогда. Они были вышколенными псами войны, а не завсегдатаями пивнушки.

Я бесшумно шагнул в коридор и завернул за угол, в сторону огромной кухни-гостиной.

И застыл на месте.

Картина, представшая моим глазам, нарушала все мыслимые законы субординации и здравого смысла.

Пятеро моих лучших бойцов — включая Шурупа и Малыша — стояли полукругом возле кухонного острова. Кто-то опирался на мраморную столешницу, кто-то сидел на барном стуле. А в самом центре этой композиции, прямо на столешнице, болтая босыми ногами в воздухе и обхватив двумя руками огромную кружку с кофе, сидела Валерия.

На ней был серый объемный худи, который я вчера приказал купить Малышу, и кашемировые штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. И она, с абсолютно серьезным, почти академическим выражением лица, вещала:

— … и вот представьте картину. Три часа ночи. Привозят нам в приемный покой мужика. Огромный такой, килограммов сто двадцать чистой мышечной массы и татуировок. Орет так, что стекла дрожат. А рядом семенит его жена, маленькая такая, щупленькая, и бледная как смерть. Мы его на каталку — а он руками за пах держится и воет, как раненый мамонт.

Мои бойцы слушали ее, затаив дыхание. Малыш даже рот приоткрыл.

— Ну, мы его в смотровую, — продолжала Валерия, делая театральную паузу и отхлебывая кофе. — Штаны снимаем, а там… мама дорогая. Там болт… ну, достоинство мужское, распухло так, что стало размером с хороший такой баклажан. И главное — синее всё, аж фиолетовое. Я дежурного уролога зову, тот смотрит и выдает: «Слушай, мужик, ты куда его совал-то, что у тебя некроз тканей начался?».

Шуруп нервно сглотнул, непроизвольно скрестив ноги.

— А мужик этот, сквозь слезы, признается, — голос Валерии стал вкрадчивым, как у сказочницы. — Говорит, жена вычитала в интернете новый способ… ммм… пролонгации удовольствия. Нужно было на корень надеть стальное кольцо. Ну, они и надели. Подшипник какой-то в гараже нашли. А снять — не смогли! Три часа пытались, с мылом, с маслом, с пассатижами. В итоге кровь застоялась, отек пошел.

Парни ахнули хором.

— И что делать? — трагическим шепотом спросил один из снайперов. — Резать?

— Вот уролог тоже говорит: «Всё, ампутация, иначе гангрена». Вы бы видели лицо этого амбала! Он жену готов был голыми руками задушить прямо на кушетке. А я стою, смотрю на этот подшипник, и понимаю, что хирургической пилой мы там всё распанахаем. И тут меня осеняет! — Валерия победно вскинула палец вверх. — Я звоню в МЧС!

— МЧС⁈ — хором переспросили мои люди.

— Да! Приезжает бригада спасателей. Серьезные ребята, в касках, с болгарками. Заходят в смотровую, видят эту картину маслом. Ржали они так, что чуть кислородные баллоны не пороняли. В итоге, взяли они маленькую ювелирную фрезу, подложили под кольцо шпатель металлический, чтобы баклажан не зацепить, и пилили минут сорок. Искры летят во все стороны, мужик орет матом, жена в обмороке валяется, МЧС-ники ржут… Но распилили! Спасли мужику гордость! Он потом нам в ординаторскую два ящика коньяка привез.

На секунду в кухне повисла тишина. А потом грянул взрыв.

Мои бойцы ржали так, что сгибались пополам.

А Валерия сидела на моем столе, довольно улыбалась и отпивала кофе.

Я стоял в тени коридора, чувствуя, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Блядь. Какого хрена здесь происходит?

Я привел в дом пленницу. Заложницу, чья единственная задача — сидеть в комнате брата и проверять капельницы. Женщину, которую я вчера едва не пристрелил за ее дерзость.

И что я вижу? Меньше чем за сутки эта ненормальная умудрилась не только выжить, но и разложить мою личную гвардию на атомы одной-единственной байкой про х@й и подшипник.

Она сидит на моей кухне, пьет мой кофе и командует парадом так естественно, словно это она наняла нас всех в охрану.

Мой мозг, привыкший к абсолютному контролю и армейской дисциплине, заскрипел шестеренками.

Это было возмутительно.

Это было неправильно.

Это подрывало мой авторитет.

Я должен был зайти туда. Должен был рявкнуть так, чтобы стекла в панорамных окнах задрожали. Наказать парней за потерю бдительности, а докторессу загнать обратно в комнату к брату.

Но я…

Я поймал себя на том, что смотрю на то, как она улыбается. Без маски цинизма и усталости. Искренне. Широко. В свете утреннего солнца ее лицо казалось почти… красивым.

«Отставить», — жестко скомандовал сам себе, стискивая челюсти.

Я сделал шаг вперед, выходя из тени.

— Cмотрю, у нас тут филиал Камеди Клаб открылся? — мой голос прозвучал тихо, но он мгновенно, словно ледяной водой, смыл веселье с лиц моих людей.

Смех оборвался в ту же секунду.

Парни вытянулись по струнке, кто-то поспешно убрал руки за спину. Атмосфера на кухне упала ниже абсолютного нуля.

Только Валерия не изменила позы. Она лишь перестала болтать ногами, повернула ко мне голову и, прищурившись, выдала:

— О, Спящая Красавица проснулась. А мы тут как раз обсуждали, не нужно ли тебя пойти поцеловать, чтобы чары развеялись. Кофе будешь, босс? Только он тут слишком крепкий, я бы посоветовала разбавить молоком, а то у тебя и так лицо такое, будто ты лимон целиком проглотил.

Парни вокруг нее побледнели так синхронно, словно им всем разом вкололи дозу яда.

А я стоял и понимал одну простую, пугающую вещь: Валерия Викторовна — это не просто элемент. Это стихийное бедствие, которое я собственными руками притащил в свой дом.

И, кажется, укротить ее будет гораздо сложнее, чем перерезать правильный провод на бомбе.