Глава 2. Кира

На следующее утро я уже сидела на красном, продавленном диванчике напротив лысого психолога с грустными глазами. Его фотография не обманула ожидания – фильтры он не использует. Я же, напротив, прибегаю к ним и искренне удивляюсь, когда люди узнают меня, видя лишь мои снимки в «ВКонтакте». Для меня фотографии – это не способ продемонстрировать свои недостатки, а настоящее искусство. Я не считаю это нечестным; мои собственные фотографии тоже не отражают реальность – на них я вижу не то, что наблюдаю в зеркале. Если мне удастся быстро избавиться от галлюцинаций, нам предстоит обсудить и мою самооценку – вдруг у меня действительно есть комплексы. Можно ли под одним наркозом провести несколько операций? Возможно, одной лоботомии хватит, чтобы справиться и с галлюцинациями, и с комплексами. Если нет, то с комплексами я вполне готова жить дальше, за их лечение я платить не готова, а вот галлюцинации не лучший спутник. Может они только в самом начале безобидные и деревянные. Я в десятый раз осмотрела кабинет психолога. Он оказался приятным и уютным, не напоминал холодный больничный кабинет с его характерными медицинскими ароматами и металлическими звуками. Я зябко ежилась, вспоминая запах спирта и йода. Здесь же было по-домашнему, что располагало к откровенности. Занавесочки, цветы в керамических рыжих горшочках. За спиной психолога стоял небольшой письменный стол с настольной лампой и шкафчик с бумагами. Я попыталась лечь на диванчик, но вовремя поняла, что для этого мне придется снять кроссовки. В американских фильмах все лежат в обуви на кроватях и диванах, а у нас это не принято. Разуться я могу, а вот обуться обратно без лопатки – нет. Поэтому мне пришлось вернуться в сидячее положение и поставить уже занесенную над диваном ногу на пол. Психолог безмолвно наблюдал за сменой моих поз. Я сделала вид, что это было задумано, и начала внимательно рассматривать стены. На них висели в рамочках несколько дипломов и грамот. Ямка на подушке дивана внушала мне больше доверия, чем эти документы. Я не совсем понимаю, за что психологи получают свои награды, но следы от множества клиентов на диване говорят о том, что работа у него кипит! Или он просто притащил его из дома, но мне больше нравится думать, что это свидетельство неиссякаемого потока клиентов, и мой психолог – настоящий профессионал, который быстро мне поможет. – Приятно познакомиться, Кира. Я вас очень внимательно слушаю! – произнес психолог приятным голосом, глядя на меня с грустью. Наверняка, ему сейчас хочется бросить свой блокнот, вскочить и выбежать на улицу… Играть в мяч с детьми, купаться в теплой речке, запускать воздушного змея, а не слушать мой поток нездоровых мыслей. Почему-то мне казалось, что именно этого ему и не хватает… Типичные летние забавы пионера из советских времен. Чем занимаются современные мальчишки в свободное от гаджетов время, я, кажется, не знаю. Интересно, знает ли психолог об этом и, главное, хочет ли он заняться чем-то подобным вместо того, чтобы слушать меня сейчас! – Доктор, понимаете… Я вижу двери, – я не знала, с чего начать, поэтому сразу перешла к самому важному, даже слегка задержав дыхание от волнения. Но когда я произнесла это вслух, удивилась, что звучит это не так странно, как в моей голове. Не видеть дверей, которые существуют, гораздо опаснее. – В метафорическом смысле или… – в его голосе проскользнуло легкое удивление, и неуверенным жестом он ткнул колпачком своей ручки в сторону двери кабинета. На столе доктора раздался тихий, но неприятный писк. Я невольно обернулась в сторону звука. Настольная лампа включилась сама собой: сначала тускло, но с каждой секундой свет становился все ярче, приобретая фиолетовый оттенок. Я решила, что это умная лампочка. У меня тоже была такая – поиграла с ней пару дней и забыла. Цветной свет оказался нефункциональным: он больше напрягал глаза, чем создавал атмосферу. Теперь висит в туалете, светит настройками дневного света. – Нет, доктор, в физическом! Я вижу двери там, где их нет! Зеленые такие двери, с номерками, – сказала я, изображая руками прямоугольник. Получилось скорее как почтовый ящик, но я старалась. Этот неприятный осветительный прибор никак не способствовал расслаблению, и я поняла, что именно он пищит. Когда фиолетовый свет достиг своей максимальной яркости, лампочка начала мигать: свет нарастал и резко тух, снова нарастал и снова тух. Может, это какая-то стрессовая методика? Раздражает, светит, чтобы пациенту было сложнее придумывать ложь? Хотя зачем ходить к психологу, чтобы врать? Врать я могу абсолютно бесплатно, без давящей на сознание почасовой оплаты. Пока я ерзала, думая, куда деть ноги, счетчик уже накапал на круглую сумму. Не люблю отдавать деньги за то, что нельзя пощупать; без крайней необходимости я бы сюда не пришла. Психолог не сразу понял, что звук доносится со стороны его стола. Я сидела лицом к столу, а он был обращен к окну, и дневной свет для него был гораздо ярче лампы. Он сначала морщился, всматриваясь в окно, видимо, думая, что звук идет с улицы. Но потом перехватил мой взгляд, обернулся, и кровь отхлынула от его лица. Игорь Николаевич начал бледнеть, пока его губы не приобрели голубоватый оттенок. Руки психолога подрагивали, а затем эта дерганность передалась всему телу: он подорвался встать, передумал и сел обратно, снова вскочил. – Пожалуйста, посидите тут, я сейчас вернусь! – он все же кинулся к столу, выдернул шнур лампы из розетки, опасливо обернулся ко мне. Он попытался улыбнуться, но я не поверила в искренность этой улыбки ни на секунду – его глаза слишком испуганно метались. Дрожащей рукой он достал платок, обтер лоб, снова посмотрел на меня, махнул рукой и выбежал из кабинета. Не просто вышел, а именно выбежал, подергиваясь так, будто боялся оказаться ко мне спиной. Я услышала щелчок замка. Меня заперли. На секунду мне пришло в голову, что, возможно, он всего лишь пациент? Как в том анекдоте про психбольницу: кто первым надел белый халат, тот и доктор. Но нет, я же видела его на сайте, когда записывалась. А вряд ли пациенту дадут все это сделать. А это значит только одно… Я опасная. Я достала телефон и начала искать в интернете признаки опасных психических заболеваний. Увлеклась: почти все симптомы почти всех психических расстройств мне подходили. Через двадцать минут дверь открылась. В дверном проеме стоял неземной красоты мужчина. Он был так широкоплеч, что казалось, дверной откос слегка ему жмет. – Герман Платонович! – представился он, проходя в кабинет чуть боком и пригнув голову. Так часто делают высокие люди, просто по привычке, чтобы не биться головой о косяки. За его спиной мельтешил мой психолог, выглядывая то с одного бока, то с другого, раскрасневшийся, потный и взволнованный. Он с почтением смотрел снизу вверх на мужчину, потом с беспокойством на меня, снова с почтением на мужчину. Если он все двадцать минут провел в таком состоянии, то я за него волнуюсь – так и инсульт получить можно. Нервы ему надо лечить, определенно. Но это его проблемы; я лучше буду любоваться его спутником. – Кира, – представилась я, хлопая восхищёнными глазами. – Вы психиатр? Я была готова отдаться лечению прямо сейчас. Пеленайте меня в смирительную рубашку, несите на ручках в палату. – Лучше! – ответил он, хитро щурясь и сверкая идеальными зубами. – Граф! «Пациент», – мелькнула мысль. В безумцах есть свой шарм, а тут его столько, что грейдером копай, КАМАЗами вывози – всё равно останется, чтобы заполнить все пустоты моего одинокого сердца. Но «Граф» оказался не диагнозом, а вполне настоящим титулом. Хотя удостоверения, подтверждающего его статус, не оказалось, мне показали удостоверение Отдела. Я, конечно, отличу ненастоящее удостоверение от настоящего только в том случае, если на нем будет написано, что оно ненастоящее, поэтому впечатлилась и сразу поверила: сотрудник Отдела врать не будет. Признаюсь, я ожидала санитаров, а не… вот такого! Сидела взаперти и думала, разрешат ли мне перед госпитализацией собрать вещи дома или хотя бы скинуть родителям список нужного для передачки. Гадала, можно ли взять фен с собой или на нем можно повеситься, поэтому нельзя. Уверена, если спросить, можно ли повеситься на фене, то мне его точно не разрешат. Возраст Германа Платоновича было сложно определить, но я решила, что ему около пятидесяти. Ранее настолько взрослые мужчины меня не привлекали, но он был слишком красив, чтобы возраст его портил; наоборот, это придавало ему статусный лоск. Высокий, моя голова едва достигала его плеча. Он не походил ни на кого из моих прежних знакомых. У него была белоснежная аккуратная борода, стильная стрижка и костюм-тройка, который идеально сидел на спортивной фигуре. Седина не старила его, а скорее выглядела как продуманный стилистический прием, оттеняющий бронзовый загар. Он был одновременно ухоженным и естественным, словно вся эта отшлифованность произошла сама собой, а волосы лежали не от геля, а от природы, волосок к волоску. Специально добиться такого эффекта невозможно, я в этом уверена. У него была аристократически прямая спина, подбородок приподнят. Рядом с ним возникало приятное чувство защищенности, ни один враг не осмелится напасть на эту мощную скалу. Однако вокруг его зелёных глаз разбегались лучики морщинок, которые придавали взгляду улыбчивость, даже когда он не улыбался. Он двигался бодро и энергично, хотя в руках держал трость, на которую не опирался. При всей стремительности, в нем не было даже намека на суетливость. Разговаривал громко и, казалось бы, неуместно весело, Дед Мороз из глянцевого журнала. Но его авторитет был таков, что становилось очевидно: это не он слишком весел, а остальные неуместно грустны. От него исходил новогодний запах – что-то цитрусово-хвойное, простое по нотам, но дорогое по звучанию. У меня возникло чувство, что этот мужчина изменит всю мою жизнь! Герман Платонович предложил мне локоть, на котором я тут же повисла, как цепкая обезьянка. Я восхищенно поглядывала на своего спутника, пока он вел меня к роскошному черному автомобилю. Украдкой погладила рукав его пиджака кончиками пальцев, стараясь не давить, чтобы он не почувствовал мой стыдливый жест; у него даже ткань была приятной на ощупь, щекотной. Его автомобиль спал, как гигантский кот, на улице около клиники, сверкая глянцевыми боками в лучах солнца. Город изгибался, чтобы отразиться в черной зеркальной глади этого красавца. Когда мы устроились в автомобиле, водитель повернул ключ зажигания, и двигатель издал низкий, гладкий гул, а машина начала двигаться по дороге с неестественной плавностью. Я не разбираюсь в автомобилях, но этот точно стоит как трамвай. Однажды я прочитала статью о ценах на городской транспорт и теперь утешала себя этим, когда из окна автобуса в пробках смотрела на роскошные авто. Так вот, как эксперт, наделенный знаниями из той статьи и чуйкой на всё, что мне не по карману, констатирую: этот автомобиль баснословно дорогой. Интерьер автомобиля был обит кожей теплого, кремового оттенка, напоминающего цвет сгущенного молока, а панели были изготовлены из натурального дерева, что придавало салону атмосферу запредельной для моего воображения элитарности. Возможно, я окончательно двинулась, и меня сейчас везут санитары в убитой буханке, а я просто вижу галлюцинации. Но если это галлюцинации, то отлично! Я отказываюсь от излечения! Мы проехали буквально несколько кварталов и свернули за кованные ворота в историческом центре города. Естественно, я уже гуляла по этим улицам с подружками и просто проходила мимо по своим делам. Но всегда чувствовала отрешенность этого места от обычных горожан. Летом тут было пыльно и душно, а зимой зябко и скользко; тротуар под легким углом к дороге, из-за чего даже ходить было страшновато – вдруг нога подвернется, и скатишься под колеса. Улица будто специально притворялась неудобной, чтобы отсюда хотелось быстрее сбежать, если у тебя нет прав входить во внутренние мирки особняков за красивыми заборами. Здесь располагались посольства, какие-то министерства – что-то серьезное и важное, не про мою честь. Я даже слышала легенды, что если фотографировать фасады на этой улочке, то подойдут люди в черных костюмах и попросят удалить фотографии. Я, конечно, не такая наивная, чтобы верить в городские байки, но здоровый скептицизм говорил мне, что проверять не стоит. В школьные годы я несколько раз гуляла по этому району в одиночестве, медленно бредя и стараясь прочувствовать исторический дух города. Я рассматривала через металлический ажур оград особняки, насколько это позволяли деревья, и думала о том, как раньше там играли балы. Представляла, как стою в платье с кринолином перед огромными сверкающими окнами, освещенная сотнями свечей и радужными зайчиками от хрустальных абажуров. Это было очень волнительно – заглянуть в кусочек мечты изнутри, вдруг там все еще горят те самые свечи, играют оркестранты, а лакеи подают дамам в пышных платьях напитки, а с потолка свисают фальшивые алмазы люстры. Автомобиль сделал небольшую петлю по двору и остановился на дорожке перед парадным входом. К нам тут же подскочил молодчик в черном костюме и вытянулся, открывая дверь перед Германом Платоновичем. Я растерялась: должны ли открыть двери мне? Решила, что сейчас я самостоятельная феминистка, и будет жутко неловко, если дверь мне не откроют – буду до ночи сидеть в пустой машине, хлопая глазами. Может, это только перед аристократами делают, а я аристократом даже не пахну… Хотя, секундочку, я понюхала свой рукав – немножечко пахну! Хорошо притерлась. Я втянула воздух полной грудью и почувствовала, как сад вокруг особняка благоухает. Это было неожиданно, ведь за воротами, на улице, пахло асфальтом и пылью, там было душно и грязно, и не было даже намека на цветочную симфонию, что так сладко разлилась по моим легким. Если мне все это кажется, то обонятельные галлюцинации стали для меня качественно новым уровнем! Когда я выбралась, Граф уже стоял рядом и снова предлагал мне свой надежный локоть. Даже если я сделала что-то не так, он не подал виду. Мы поднялись по низким широким ступеням к тяжелой резной двери особняка. – Егор, проводи Киру в отдел кадров, – Граф снял мою ладошку со своего локтя нежно похлопав по ней. – Кира, ничего не бойся! Егор о тебе позаботится, он уже получил полные инструкции. Прекрасный мужчина развернулся, элегантно махнув своей изысканной тростью, и бодрым шагом спустился с лестницы. Он вновь уселся в свой автомобиль, унося с собой ореол сказочности и таинственности. Аромат его парфюма еще немного витал в воздухе, но вскоре растворился, оставив лишь легкое воспоминание. Я стояла в растерянности, с легким привкусом обиды, по моим ощущениям, Граф был обязан оставить мне хотя бы кулек конфет. Но праздник завершился, а маленькая девочка в моей душе требовала продолжения. Мужчина, которого Граф назвал Егором, открыл тяжелую дверь и придержал ее для меня. Мы вошли в прохладную тень, и я по привычке понюхала воздух, пытаясь уловить атмосферу незнакомого помещения. В просторном холле пахло вишней и свежераспиленным деревом. Этот запах показался мне неожиданным, слишком уютным для такого учреждения. Если, конечно, старинный пафосный особняк можно назвать учреждением, но Отдел – это учреждение, скорее всего, вне зависимости от здания. Моя логика казалась мне непробиваемой. А слово «учреждение» слишком сильно ассоциировалось с другими словами, такими как «бюрократия», «серость» и «пыль». Его произносить было неприятно, будто собрали все самые острые буквы в одно слово. Егор осмотрел меня беспристрастным взглядом, особенно задержав его на моей футболке с розовым квадратом из стразиков и широких джинсах с рваным краем чуть выше лодыжки. Он кашлянул, но промолчал. Хотя мог бы и похвалить мой чудесный вкус. Я заменила шнурки на розовые атласные ленточки, и сочетание с футболкой выглядело трогательно; получился цельный образ, отражающий мой легкий кокетливый характер. По крайней мере, я предпочитала верить, что у меня легкий и кокетливый характер. Он посмотрел на свои часы с фиолетовой подсветкой, поднял бровь, еще раз осмотрел меня с ног до головы и покачал головой. Этот фиолетовый циферблат диссонировал с черным костюмом. Никакой индивидуальности и самовыражения в одежде, но хоть настройки гаджета выделяли его из толпы. Я огляделась вокруг и заметила, что все остальные, за кого цеплялся мой взгляд в холле, были в темных костюмах или платьях. Фасоны разные, ткани разные, но ощущалась общая стилистика, будто они выкупили одежду с одного модного показа. Офисная армия в офисной униформе. Егор жестом указал мне следовать за ним и повёл по широкому коридору. Он держал голову прямо, но косил на меня взгляд. Думаю, он ждал, что я начну с открытым ртом озираться вокруг на сияющие мраморные полы и колонны, на лепнину, на роскошные разлапистые фикусы в кадках. Может, это и не фикусы, но я все крупные растения так называю, ибо в их сортах не разбираюсь – да простят меня тётушки. У меня любовь только с маленькими растениями. Но позвольте! Я девушка современная, в метро спускалась, а там этого мрамора побольше будет. И в ботаническом саду была не единожды. Так что всё я видела! Вот специально скучающее лицо сейчас сделаю, мол, нет, не впечатляли! Я такая опытная и пресыщенная роскошью, что мне тут у вас скучно! Скоро я обратила внимание, что проходившие мимо сотрудники делали странный жест: сбавляли шаг, смотрели на часы, потом снова на нас, потом на часы и шли дальше мимо. У них всех, кстати, были фиолетовые циферблаты. Я сняла баллы за индивидуальность, которые выдала Егору, думая, что он самостоятельно выбрал себе яркий цвет. Но нет, корпоративные заставки. Раньше ставили только корпоративные заставки на компьютеры, а теперь вот они на умных часах. Меня это всё начало напрягать: они дружно показывают нам, что мы куда-то опаздываем? Так я не знаю, какое у них тут расписание, чтобы ему следовать! У меня по графику всё ещё приём психолога. Кстати, вернут ли мне деньги за приём? А то он был слегка неполноценным. Как же это нервирует, когда тебе намекают на опоздание – ты действительно начинаешь чувствовать себя опаздывающим. Но ты не понимаешь, куда опаздываешь, и от этого нервозность только усиливается. Можно довести человека до паранойи, просто смотря на часы, а потом выжидательно на свою жертву. Часики начнут тикать всё громче, громче, и кукушка поедет. Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж и прошли по красной ковровой дорожке до массивной двойной двери с золотой табличкой. Егор, не стучась, открыл её для меня и сделал шаг назад, позволяя пройти вовнутрь, но сам остался в коридоре. За дверью находился просторный зал, но всё его пространство занимали громоздкие ящики картотеки. Только около самого окна примостился небольшой пятачок с письменным столом, за которым сидела женщина с седым аккуратным пучком на голове. Её белый кружевной воротничок поднимался на горло, а на плечи была накинута красная вязанная кофточка. От роговых дужек очков тянулись золотые цепочки. Она была прелестна в своей чопорности, настоящая королева бюрократии! Окно было мутным и пятнистым, сквозь него с трудом пробивались прямые солнечные лучи, освещая танцующие в воздухе пылинки. Я чихнула, и сотрудница отдела кадров презрительно сморщилась, опустив очки на нос. Казалось, она возмущалась тем, что я своими легкими нарушаю её мир, воруя драгоценную пыль. – Прикрывайте рот, когда чихаете! Ваш договор уже готов. Подпишите здесь и здесь! – произнесла она, указывая на бумаги своим красным маникюром. – И всё, вы теперь сотрудница Отдела. – А вы – сотрудница отдела Отдела! – попыталась я пошутить. Я часто прибегаю к нелепым шуткам, когда нервничаю, а потом неловко смеюсь над собственными словами. Но серьезная женщина посмотрела на меня с ещё большим презрением. Она обреченно вздохнула, раздраженно передернув плечами, от чего её кофточка слегка покачнулась, но не упала. Похоже, она тоже вдохнула щекотные пылинки, но сдержалась от чиха, лишь на мгновение сжав лицо в смешной гримасе. Когда она вновь собрала себя, я, как очень тактичный человек, сделала вид, что всё это время внимательно разглядывала потолок. Ответной милости от нее ждать не пришлось. Она снова брезгливо передернула плечами, поправила очки, наклонилась к ящику стола и достала пластиковую карточку, резко шлепнув её на стол передо мной. – Распишитесь в получении здесь! – произнесла она, снова наклонившись к ящику, и легким движением вытащила огромную толстую книгу в красном бархатном переплете с желтыми плотными страницами. Я восхитилась силой её пальцев: я бы с трудом удержала такую двумя руками, а она ещё и крутанула её в воздухе одним запястьем. Открыв на нужной странице, она перевернула книгу и придвинула ко мне, ткнув длинным красным ногтем в строчку с моим именем. Я расписалась еще раз в указанном месте, стараясь не оставить привычную неразборчивую закорючку, а вывести красивую завитушку, не хуже каллиграфического почерка, которым была вписана моя фамилия. Даже кончик языка высунула от усердия, как ребенок, впервые рисующий солнышко желтым карандашом. Вдруг меня осенило: когда она успела вписать мое имя в эту книгу? И бейдж, который она достала из ящика стола, тоже уже был готов. Я всего лишь двадцать минут назад была у психолога. Откуда они взяли мои данные для договора и бейджа? Неужели мой психолог сразу передал информацию обо мне? Я заполняла анкету в клинике перед приемом, вписывая туда свои паспортные данные. Но как же клятва психологов… Или как они называют свои тайные обязательства? Кажется, я пропустила все эти важные моменты, когда в институте рассказывали о моих правах. Но, благодаря кино, я искренне верила, что работающий психолог должен свято хранить всю информацию, попавшую к нему. Ему, по идее, должны были вырывать ногти в пытках, но он не имел права распространять мое имя как пациентки. Надеюсь, это не он, или хотя бы не на первом же ногте. Мне стало жаль психолога, который и так будет сидеть на успокоительных после нашей встречи. Я представила, как он дрожащей рукой, с вырванными ногтями, открывает баночку с лекарствами, и простила ему все заранее. Возможно, налоговая служба по официальному запросу передала мои данные в отдел. Начальник на моей прежней работе всегда говорил главному бухгалтеру, что в налоговой знают о ней больше, чем ее гинеколог, поэтому лучше отдать все добровольно, чем заставить их доставать деньги самим. Но подождите, почему я говорю "бывшая работа"? Когда она успела стать бывшей? Только сейчас я задумалась: какого черта я вообще подписываю трудовой договор?! Меня моя работа устраивает. Не идеальная, конечно, но устраивает. Вторую я не потяну, у меня полный рабочий день, а трудоголизмом в нашей семье никто не страдал. Любовь к отдыху – это не та семейная традиция, которую я готова нарушить. Вдруг около двери кашлянул Егор, привлекая к себе внимание. Начальница отдела кадров выразительно посмотрела на меня, намекая, что мне пора покинуть её пыльное картотечное царство. Но спустя пару секунд, решив, что я плохо понимаю тонкие намеки, она добавила к своему взгляду стряхивающий жест, словно прогоняя бездомного кота. – Подождите, а откуда у вас мои данные? – проявила я неуместную настойчивость, хотя на самом деле следовало спросить, почему я вообще должна здесь работать. Женщина обвела торжествующим взглядом шкафы картотеки и продублировала этот круг почета жестом, качнув своим узловатым, но все же изящным пальцем. – Милочка, вы думаете, в этих шкафах фантики от конфет? Тут данные всех жителей города. Вы не понимаете, куда устраиваетесь на работу? – её презрение можно было бы киркой колоть на куски. – Следуйте за мной! – произнес Егор, появляясь за моим плечом. Я не заметила, как он подошел, и подпрыгнула от неожиданности. Кажется, секунду назад он стоял у двери. Но теперь он положил руку мне на плечо и настойчиво сжал пальцы. Не больно, но сопротивляться я не решилась. Ему ничего не стоило бы сломать мне руку, сил у него точно хватит. Конечно, он этого не сделает, но все равно не хочется с ним спорить. И-за него я не ответила, что абсолютно не понимаю, куда я устраиваюсь! Мы вышли из отдела кадров и направились по коридору к огромному окну, но свернули к небольшой двери, утопленной в стене. Если смотреть с другого конца коридора, даже невозможно было догадаться о её существовании – она стыдливо пряталась за иллюзией стенных панелей. Эта неприметная дверь, возможно, когда-то служила проходом для прислуги во времена постройки особняка. За дверью скрывалась узкая лестница. Я утвердилась в мысли, что это действительно проход для прислуги. Мы поднимались до этого по лестнице, ширина которой позволяла бы разместить не меньше шести таких серых полутемных коридоров. Я поправила себя: коридор не был полутемным, просто желтый свет тусклых лампочек не мог сравниться с солнечным днем, который царствовал в парадном коридоре через окно во всю стену. Хотя здесь, кроме узких ступенек, освещать было нечего. Мы спустились на четыре этажа вниз – я специально считала лестничные пролеты, а затем прошли по коридору к маленькой, но толстой белой двери. Егор услужливо открыл передо мной эту тяжелую дверь, которая, несмотря на свой цвет, больше напоминала вход в банковское хранилище, чем в рабочее пространство. – Это ваш кабинет. Располагайтесь. Обед я принесу по расписанию, – произнес Егор и облегченно выдохнул, будто справился с какой-то невероятно сложной задачей. Он, похоже, даже начал улыбаться, когда отвернулся; я заметила это по тому, как дернулись его уши. Раньше я никогда не обращала внимания на то, как уши двигаются при улыбке, но теперь была готова поклясться, что он широко улыбнулся, переступая порог. Эта бронированная дверь не походила на легкую дешевую дверь в кабинете психолога, но замок щелкнул с очень знакомым звуком, напоминающим лопнувшую свободу. Вот она была, а вот её уже нет. Меня заперли второй раз за день, и сейчас это казалось страшнее. Из кабинета психолога, при большом желании, я могла бы вылезти из окна и пешком дойти до дома. Здесь выхода не было. Я постаралась собраться с мыслями, но это получилось плохо: мысли, как испуганные тараканы, бегали по кругу, сталкивались, рассыпались на кусочки и складывались в странные гибриды. Я повертела в руках выданный мне бейджик, рассматривая его внимательнее. Зашитая в пластик карточка с металлической полоской под именем крепилась на магнитной планке, что было довольно удобно: достаточно просунуть под ткань вторую часть и соединить их, не нужно ничего прокалывать. Бейджик на моей прежней работе одновременно служил карточкой от дверей, и я доставала его по десять раз на день, цепляя катушку с зажимом к краю одежды. В том офисе на ключ запирался только сейф, а не рабочие кабинеты. Я предпочитала думать, что я ценность, а не заключенный. Я – золотой слиток, шестьдесят шесть килограммчиков чистого золота, который необходимо тщательно охранять. Под именем на бейдже значилось гордое «Оперативник», но это слово практически ничего мне не говорило. Я только смотрела сериалы об оперативниках, где они не занимались делами, а вели бурную личную жизнь. Мне стало стыдно, что я никогда не интересовалась такими вещами. У кого-то горе от ума, а у меня – от его отсутствия. Я села на единственный стул в кабинете. Мебели тут было немного. Я еще раз огляделась: в кабинете стоял крепкий стол без ящиков, неудобный стул, кулер и закрытый на ключ шкаф. Я включила фонарик на телефоне и посветила в щель между дверцами шкафа – он оказался пустым. Они здесь, похоже, имеют страсть все запирать: меня заперли, пустой шкаф тоже заперли. Я прошла по кабинету от стены до стены, сделав несколько шагов, и приоткрыла дверь, за которой пряталась крошечная уборная. Я оценила толщину стены между туалетом и кабинетом – сантиметров в пятьдесят, не меньше. Здесь можно было пережить ядерный взрыв. Я плохо разбиралась в том, как должно быть оборудовано рабочее место оперативника, но, кажется, если в энциклопедии будет статья про «нечеловеческие условия», то под ней разместят фотографию этого кабинета. Каменный мешок без окон… Хотя откуда в подвале окна? Я сама посчитала, что мы находимся в подвале: сначала поднялись на второй этаж по парадной лестнице, а потом спустились на четыре этажа вниз по лестнице для прислуги. Значит, мы даже ниже первого уровня подвала. Стены бугристые, неровные, выкрашены в раздражающе-синий цвет. Если заменить стол на панцирную кровать, получится чудесная, каноническая тюремная камера… или психиатрическая палата. А, нет, стены же не мягкие, значит, всё же камера. Я снова достала свой мобильный телефон, но сеть не ловилась. Я подняла телефон над головой и покрутилась вокруг своей оси, но это никак не повлияло на значок сети. Более того, телефон не подключался к интернету. Вряд ли его тут глушили специально; скорее всего, на такой глубине сигнал просто не проходит. Я покопалась в настройках и открыла список доступных сетей Wi-Fi – он оказался пустым. Никогда еще не видела его таким. Даже на даче в глухой деревушке была парочка точек доступа. Прогресс запустил свои щупальца очень далеко, но не так глубоко. Я слышала легенду, что над шизофрениками проводили эксперименты, сажая их в камеры из особого металла, который не пропускал никакое излучение. И тогда у них полностью проходили галлюцинации. Возможно, я здесь именно по этой причине – меня изолировали от излучения. Действительно, сейчас я не вижу никаких галлюцинаций. А еще я слышала, что в глаз вставляли камеру, и тогда удавалось заснять чертей и лося. Очень странный эксперимент, или я его плохо запомнила. Мне срочно нужно чем-то заняться, нельзя оставлять себя наедине с такими мыслями! К счастью, я вспомнила про игру на телефоне. Бодро двигала цветные шарики, выстраивая ряды, и время пролетело незаметно. Когда жизни заканчивались, я просто перекидывала время в настройках телефона вперед, и мне давали новые жизни, так что играть можно было бесконечно. Но бесконечность закончилась через два часа. Мой верный друг пискнул, моргнул и превратился в обесточенный кирпичик. Интересно, с чьей стороны это большее предательство? С его стороны, что он так подло бросил меня, оставив одной, или с моей, когда я потеряла к нему интерес, как только он отключился? Так себе у нас дружба… Не крепкая, я бы даже сказала, потребительские отношения. Я снова осталась один на один со своими мыслями, фантазиями и страхами. Мне казалось, что прошла вечность, прежде чем дверь открылась, и Егор, пятясь, придерживая плечом дверь, вплыл в кабинет с серебряным подносом. По помещению разлились ароматы еды и кофе, и настроение стремительно улучшилось. Мой надзиратель поставил поднос передо мной и отошел к двери. Егор всем своим видом показывал, что обслуживать меня выше его достоинства. Робкие попытки заговорить он игнорировал, а на наглые и провокационные вопросы отвечал односложно. По шкале интересных собеседников от одного до десяти, где десятка – это звезда компании, а единица – березовое полено, он получал минус два. Я решила, что он не стоит потраченных на него усилий, и сосредоточилась на еде. Так, что тут у нас? Серебряный поднос с вычерненным узором, кружевной край, изящные ручки. Роскошная вещица, я такой только в музее до этого видела. Но подносом, даже из драгоценных металлов, сыт не будешь, что нельзя сказать о содержимом тарелок. Овощной салатик, свежий, хрустящий, с поливкой из масла и уксуса, посыпанный ароматной рубленной зеленью. Запеченное мясо с грибами – я обычно такие блюда не люблю, потому что туда часто кладут майонез, но в этом случае был сливочный сыр, а не жирный соус. Так что я съела его с огромным удовольствием, и на желудок легло неожиданно легко. На десерт меня ждали булочки со свежесваренным кофе. Стоит признать, что только булочки с вишней стоили пережитых часов скуки. Я почувствовала, как сладкая сливочная нотка смягчает кислоту вишни. Для фигуры, конечно, это вредно, но для психологического здоровья – бесценно! Я так медленно смаковала еду, прожевывая тщательно, что даже изобретатель чайной церемонии восхитился бы мною. На ходу я придумывала новые манеры. Начинка в булочке была еще теплой, и мне нужно было очень аккуратно откусывать, чтобы не испачкаться и не крошить белую посыпку. А Егор недовольно посматривал на часы, пока я ела, но словами меня не подгонял. У меня есть теория, что у него язык отсохнет, если он скажет мне лишнее слово. Он любил свой язык и не рисковал им, молчал, только взглядом выражал негодование, возмущение, презрение и усталость от меня, при этом ни один мускул на его лице не шевелился. Как я понимала его эмоции? Я экстрасенс! Или мнительная. Но предпочту первый вариант. Мне пришлось очень потрудиться, чтобы занять свое время на этой работе. Почти весь второй день я проклинала свой старенький телефончик, на который не вмещалось больше пары серий ситкома. Да, несколько часов, с прихваченной из дома зарядкой, я смотрела закачанные за ночь видео, но потом снова скучала. Наша дружба с телефоном точно осталась в прошлом, и я была им крайне недовольна. Память крошечная, зарядку держит плохо. Шнур от зарядки не дотягивался до стола, и мне пришлось отставить стул к стене, чтобы сидеть привязанной к розетке. А старая розетка без заземления не фиксировала вилку, и одно неловкое движение – блок зарядки выпадал. Я постоянно нагибалась, пока не догадалась придвинуть стул так, чтобы ножка стула прижимала блок. Без интернета мне было скучно, и я могла развлекать себя только своими мыслями. Я смотрела в стену и строила предположения, почему я вообще здесь оказалась. Двери мне больше не являлись, я почти забыла, что именно галлюцинации привели меня сюда. Я слышала, что в западных корпорациях набирают сотрудников для разнообразия рас и других признаков. Возможно, наши спецслужбы пошли дальше и набирают разнообразие из психиатрических диагнозов. Разные сорта шизофреников. Может быть, тут весь подвал заполнен камерами с «особенными» людьми. Я мысленно зачеркнула в первом варианте своих мыслей слово «больной» и исправила на «особенный», так было думать приятнее. Но, тем не менее, дверь хоть и толстая, а на полу лежит тусклая ковровая дорожка, я прекрасно слышу шаги Егора, когда он уходит и приходит. И это единственные звуки в коридоре. Если там кто-то и сидел, то их, выходит не кормили. Может и меня перстанут? Когда Егор умрет от старости, что я буду есть? Я пыталась вспомнить, что вообще слышала про Отдел, но мысль ускользала, и я не могла выловить в своей памяти никакой конкретики. Догадаться о занятиях сотрудников только по отделу кадров и коридору невозможно. Я достоверно знала лишь, что они хранят данные жителей города на карточках. Еще что-то связано с мистикой, но я такими вещами не увлекалась. Я была совсем ребенком, когда случился Разлом, поэтому мир до него знала слишком плохо, а мир после него был для меня родным и привычным – другого я не представляла. Да и в городах проклятия и приметы работали плохо, поэтому на обыденную жизнь практически не влияли. А я была городской девчонкой! Уже дома я нашла их сайт, но информация на нем была слишком общей, нагромождением канцеляризмов про безопасность и порядок. У меня случился приступ непонимания прочитанного, и я с раздражением закрыла страничку – ничего полезного там не было. Только на третий день я догадалась закачать не сериал, а книгу. Я себя переоценила: от чтения с телефона болели глаза, поэтому на четвертый день я уже слушала аудиокнигу. Я искренне удивлялась, что делали люди на работе в офисах до изобретения интернета. Неужели всё время работали?! Какие же дни длинные. Жуть какая! С нежным трепетом вспомнила таблички и счета на своей прежней работе… И испуганно отбросила эту мысль. Хотя непонятно, что скучнее: ничего не делать или заниматься этими чертовыми табличками. Кажется, даже таблички веселее, чем созерцание стен, и я подобрала мысль про таблички обратно. В какой-то момент я даже дозрела до мысли притвориться мертвой, когда Егор войдет с подносом в следующий раз. Но решила, что это слишком большой риск для подноса. Хотя сама мысль о розыгрыше была такой веселой, что мне её одной хватило, чтобы похихикивать каждый раз, когда он входил. От этого мужчина становился только еще более каменным. Интересно, а мне вообще положена зарплата за такую работу? Я как-то даже не спросила при оформлении, и бумаги подписывала не глядя. Это всё взгляд кадровички виноват – она так настойчиво тыкала пальцем в место для подписи, что я не посмела возражать. Мысленно попрощалась с квартирой и почками, ведь там явно было разрешение на их изъятие. Егор был единственным сотрудником Отдела, с которым я общалась, несмотря на то, что проводила всё время в особняке. Рабочий день у меня оказался уж очень длинным. Егор в шесть часов утра звонил в дверь моей квартиры. Он выглядел абсолютно таким же, как вечером: гладко выбрит, свеж и бодр. Я же выползала сонная и опухшая, медленно тащилась до машины, задремывала на сиденье, а потом еще спала пару часиков прямо за столом, положив голову на руки. В одиннадцать вечера Егор открывал дверь, выпускал меня из кабинета, придерживая за локоть, и проводил по особняку до машины. Казалось, он боялся, что я могу начать бегать по коридорам Отдела и заглядывать в их секретные секреты, если он разожмёт пальцы. Про Отдел он очень вежливо, но удивительно убедительно попросил никому не рассказывать. О том, что я сменила работу, кроме бывших коллег, знала только Марфа Григорьевна. Она приобрела привычку сидеть в шесть утра на лавочке около подъезда. Здоровалась приветливо со мной, но Егор быстрее бежал к машине и держал пассажирскую дверь открытой, намекая, чтобы я быстрее села, а не болтала с соседкой. Я уверена, что Марфа Григорьевна записала номер автомобиля и украдкой сфотографировала Егора. Вот так бдительная соседка оказалась самым вовлечённым в мою жизнь человеком. Если я однажды не вернусь, то только благодаря ей меня начнут искать. Это внушало надежду! Жаль, конечно, что меня тут не найдут. Мои подруги делились со мной забавными мемами в социальных сетях, и я с удовольствием их просматривала перед сном. Однако наши онлайн-встречи были редкими, и говорить о работе мне было запрещено. А других тем для разговора не находилось. Если бы я даже рассказала подругам о своих проблемах, они бы не поверили, а если бы и поверили, то разочаровались бы в том, как скучно я провожу время на новой работе. Беспокоить родителей мне не хотелось, в моей личной жизни уже давно был полный штиль. Я даже радовалась, что у меня нет домашних животных. Бедное животное бы тосковало по такой занятой хозяйке. А цветы я спокойно поливала ночью. Они, кажется, не скучали по мне, а только пытались занять освобождённое мной пространство. Листочки моих безмолвных соседей казались зеленее и сочнее. Так неуверенно и неловко я себя не чувствовала даже в первую неделю работы в своем прежнем офисе. Тогда мои новые коллеги, группа довольно вредных женщин, не были особенно рьяными в том, чтобы обучать вчерашнюю студентку. Просто кинули на стол подшивку с должностной инструкцией. Правда, потом получили нагоняй от начальника и через губу попытались объяснить, как работает офисная программа. К счастью, она была примитивной, и я разобралась в ней без помощи, а уже через месяц эти самые тетки, которые вдруг оказались весьма дружелюбными, спрашивали меня, какую кнопку нажимать. Я их даже понимала: они просто боялись, что их заменят на молодых. Но вскоре директор пришел к выводу, что опытные предпенсионные сотрудницы, готовые работать даже на пенсии, предпочтительнее, чем девушки, которые постоянно будут в медовых месяцах и декретах. Так я из угрозы превратилась в общую любимицу, которую оберегали, кормили и учили жизни. Марина Андреевна, бухгалтер, даже обещала познакомить меня с внуком и показывала его фотографии – симпатичный парень, но, увы, теперь это уже не суждено. На работу в офисе крошечного бизнес-центра можно было хотя бы приходить в джинсах и кроссовках, тогда как в Отделе все носили строгую элегантную одежду. Пусть я и проходила по коридору только утром и вечером, за это время десятки пар глаз успевали меня рассмотреть, словно они работали круглосуточно, но каждый раз забывали, что я уже здесь была. Хотя нет, они помнили обо мне, постоянно сверяя время на своих фиолетовых часах. Думаю, я внешне сильно отличалась от них. Не знаю, что натолкнуло меня на эту мысль: возможно, резкое неприятие со стороны моего конвоира или нелепость моей повседневной одежды, которая не вписывалась ни в роскошные интерьеры особняка, ни в убогость карцера. В моем гардеробе не было офисных платьев и костюмов, а Егор отказывался отпустить меня в ближайший торговый центр во время обеденного перерыва. Мне не объявляли о дресс-коде, но я все же как бы работаю здесь, и у меня есть бейджик в доказательство. Бывает, что вобьешь себе в голову какое-то ограничение и не можешь его преодолеть, из кожи вон лезешь, чтобы соответствовать. Хотя Отдел даже не пытался соответствовать моим представлениям о нормальной работе. Кажется, блузку, которую я сейчас ношу, я в последний раз надевала в школе. Признаюсь, я была очень удивлена, когда нашла ее на дне шкафа в своей съемной квартире. Может, мама просто подкинула мне ее, не решившись выбросить. Я считала недопустимым ходить с голыми ногами в офис, и, похоже, эти установки тоже были подкинуты мне мамой. Поэтому я купила колготки в круглосуточном супермаркете рядом с домом. Выбор был, конечно, небольшой, но даже ради этого мне пришлось совершить шпионскую вылазку. Я почему-то боялась, что Егор всю ночь дежурит у моего дома и будет против похода в магазин. А вдруг я абсолютно злостно поведаю кассиршам о нашем Отделе? Я ведь знаю о нем так много… Например, сколько трещин в штукатурке на потолке моей крошечной комнаты, сколько миллиметров воды убывает в бутыле кулера, если налить стакан воды, и главное – количество плиток на полу! Вы думаете, это тоска зеленая? Нет, она синяя, как цвет стен в моем рабочем карцере. Интересно, а Егор вообще когда-либо спит? Мне кажется, что нет. На седьмой день Егор провел меня мимо двери моей камеры дальше по коридору. Мы прошли несколько одинаковых дверей, расположенных на довольно большом расстоянии друг от друга. Мне это показалось странным: с учетом размера моего кабинета, который был крошечным, соседняя дверь должна быть рядом. Может, за другими дверями скрываются огромные залы? Но нет, мы вошли в комнату, размером как мой кабинетик, только стол там стоял не у стены, а посреди комнаты. Это место напоминало допросную из фильмов, только зеркал на стенах не хватало – тех самых, фальшивых, за которыми сидят агенты. Я представила, что зеркало есть, и скорчила рожицу в стену, но тут заметила камеру прямо над головой. Не успела стереть гримасу, как поморгала в объектив. Неловко вышло. Я сидела и ждала. Время тянулось бесконечно. Через полчаса в кабинет вошла девушка с большой картонной коробкой. Я успела заметить руку Егора, придерживающую дверь – неужели он все это время стоял рядом? Я сидеть устала, а он там на ногах даже не шуршал. Сотрудница поставила коробку на стол, достала из нее шкатулку с округлой крышкой и поместила ее в центр стола. Только потом она подняла голову и улыбнулась мне. Все ее действия были выполнены с серьезным, сосредоточенным лицом, но когда она посмотрела на меня, в ее лице зажглась эмоциональная лампочка. – Приятно познакомиться, Кира, я Эльвира! – произнесла она, протянув мне свою прохладную, изящную ладонь. С запястья свисал тонкий золотой браслет. Я завистливо окинула строгий черный костюм Эльвиры, который сидел на ней идеально, словно был сшит специально под ее фигуру. Судя по ее бриллиантовым сережкам, она могла позволить себе индивидуальный пошив. Моя блузка, пузырящаяся на локтях, казалась еще более неуклюжей на ее фоне. Я задумалась, правильно ли называть ее девушкой: ей, казалось, было больше сорока, но это были очень ухоженные сорок. Интересно, где проходит та тонкая грань между девушкой и тетенькой? Ведь явно не возраст определяет это различие. Ее возраст выдавала текстура кожи, а не силуэт, который выглядел довольно юным. Со спины, вероятно, я бы выглядела даже старше. Мой тоскливый взгляд скользил по ее фигуре, и, хотя мне было грустно, я не могла оторваться. Брюнетка с элегантно собранными в пучок волосами и очками с тонкой золотистой оправой выглядела безупречно. Эльвира излучала элегантность, но еще больше меня раздражала ее фальшивая приветливость, которая напоминала снисходительность. В глубине сознания шептали, что я сама создала эту социальную пропасть между нами, но этот шепот постепенно угасал, уступая место зависти, которая затягивала меня в голодную бездну. – Привет, – кисло поздоровалась я, пару секунд пытаясь быть дружелюбной, но актриса из меня была еще хуже, чем из нее. Чувство собственной ущербности не располагало стараться. – Мы сейчас с тобой поиграем в небольшую игру на воображение, – Эльвира широко улыбалась, при этом пробегала по мне взглядом, вычленяя все детали. Где-то я уже слышала этот тон… Так разговаривают с очень маленькими детьми. Ей осталось только на корточки сесть, чтобы опуститься до моего уровня. Я гордо выпрямила спину, стараясь хотя бы разворотом плечей придать себе уверенный вид. – Я разложу на столе пару карточек, а вам, Кира, нужно просто угадать, какой цвет на обороте карточки. Не переворачивая, пожалуйста. Синий. Да просто ткните пальцем, а я возьму сама. Фиолетовый. Голубой. Оранжевый. Спасибо! Отлично! Результаты теста мы потом сообщим. Я подумала, что ее «потом» никогда не настанет. Да и что можно натестировать по моим беспорядочным тычкам, я два раза почти промахнулась мимо картонок. Эльвира собрала карточки в стопочку, отбила ее срез о стол и положила рядом. Нежно погладила пальцами шкатулку, которая стояла между нами, а затем запустила руку в свою коробку и достала папку с тесемками. Вместо листов бумаги в ней оказались кусочки белой ткани. – Вот у меня есть платочек, как думаете, кому он мог бы принадлежать? Придумайте историю и расскажите ее мне, – очень официально сказала Эльвира, протянув мне первый экземпляр. Я решила, что придумывать истории о ткани все равно лучше, чем смотреть в стену. Сочинять истории на ходу я умела с детства, хотя они не отличались особой оригинальностью. Вдохновившись, я начала размышлять о том, какую жизнь мог бы вести этот платок, кто его носил и какие тайны он хранил. – Пусть этот платочек принадлежит маленькой девочке, назовем ее Оксана. У Оксаны есть щенок Носочек, потому что одна передняя лапка белая, а вторая черная. Она учится во втором классе, у нее светло-русые косички, и в школу ее водит бабушка. Оксана мечтает стать балериной, но пока она слишком пухленькая и стесняется. А еще она считает, что мама именно поэтому постоянно на работе – стыдится гулять с толстой дочкой. – А вот этот предмет кому принадлежит? – Эльвира чуть ли не вырвала его из моих рук и сунула мне второй, абсолютно такой же кусочек ткани. Интересно, как она сама их различает, или нет никакой принципиальной разницы между лоскутами? Все они, похоже, достали из одной пачки и даже не пометили. – А это ваш! – ответила я, потому что мне надоело играть в эту игру. Я чувствовала себя неловко, а ее стеклянный оскал не помогал расслабиться. – Хорошо, а этот? – она улыбнулась пошире, и это уже выглядело зловеще. При этом глаза ее оставались неподвижными, без морщинок в уголках. Надеюсь, что это всего лишь ботокс, а не демонская сущность в облике человека. – И этот ваш. – А этот? – выражение ее лица не менялось, будто застыло. – А этот Германа Платоновича, – я решила посмотреть на реакцию Эльвиры. Она перестала улыбаться, и ее улыбка стекла с лица, достаточно медленно, чтобы заметить, как сначала поднялись брови, а потом расслабились губы. Она посмотрела на свои часы с фиолетовым экранчиком. – Спасибо, тест окончен. Была рада познакомиться, еще увидимся. Женщина положила руку на шкатулку в середине стола, на секунду прикрыла глаза и вздрогнула. Она внимательно осмотрела меня еще раз, будто меня могли заменить, пока она моргала, спешно сложила всё в свою коробку и ушла. А меня у дверей встретил всё тот же помощник, чтобы отвести в мою камеру, простите, кабинет. Герман Платонович стоял у окна, расставив ноги и заложив руки за спину. Солнце отражалось от крыш домов красными закатными лучами. Улица засыпала, чтобы вскоре снова ожить со светом фонарей. Эльвира сидела в кресле для посетителей, положив ногу на ногу, задумчиво потягивая кофе из тонкой чашки. – Ну как она? – спросил Граф, поворачиваясь к сотруднице. Он заметил платок на столе, поднял его, подержал в руках и спрятал кусочек белой ткани во внутренний карман пиджака. Затем раскрыл шкатулку и посмотрел на фиолетовый свет внутри нее. Покачал головой, будто подтверждая собственные мысли. – Ни одной ошибки! – Эльвира поправила очки. – Прям совсем ни одной, ни с цветами, ни с платками. Энергетика от нее идет очень мощная, мы ее приборами улавливаем. Каждый раз, когда она проходит по коридору, у всех сотрудников датчики реагируют. Странно, что она раньше не была найдена. Фонит, как бочка с радиоактивными отходами. На нее необходимо собственный подавитель вешать. – Может быть, это излучение только появилось? Поэтому мы его раньше не улавливали? Кажется, с такими талантами она бы не протирала штаны в мелкой фирме! Так что подавитель пока на нее вешать не будем, попробуем изучить и воспользоваться. – Можно мне завтра взять выходной? Хочу погулять днем с Оксаночкой, а вечером сходить с ней на балет. Сегодня у меня был праздник: меня продержали в подвале всего пару часов, а потом пришел Егор и сообщил, что меня примет Граф. Я не просила аудиенции, точнее, если бы знала, что у меня есть такая возможность, я бы, конечно, попросила. Но я не знала, следовательно, и не просила, и все же радовалась предстоящей встрече, как ребенок, которому сообщили, что сегодня Новый год! Графская приемная была настолько велика, что в нее могла бы вместиться моя квартира дважды. Высоченные потолки, хрустальная люстра, похожая на громадный перевернутый торт, оббитые бордовой тканью панели на стенах. Я сделала вид, что гуляю по приемной, бочком подошла к стене и пальцем потрогала покрытие – натуральный шелк! Я такие только в каталоге видела, мы ни разу не заказывали на реализацию, у нас не было таких богатых клиентов. Но в каталоге был небольшой образец, который я затрогала, потому что мне нравилась его текстура. А тут я боюсь даже примерно посчитать сколько метров ткани понадобилась на обшивку. Если смотреть со стороны непрофессиональным взглядом, кажется, что обустройству этого помещения несколько сотен лет, просто все хорошо сохранилось. Но это не так. Здесь было много модной стилизации под старину, и это стоило дорого, неразумно дорого. Но именно эта проработка позволяла органично вписывать в интерьер современные технологии. Например, кондиционер не распугивал атмосферу своей пластиковой белой убогостью под потолком, а легкий ветерок растекался по комнате из-за резной деревянной панели. Все провода были спрятаны за панелями. А на карнизе штор я заметила замаскированный подъемный механизм. Тонкая воздушная штора по нажатию кнопки собиралась в изящные воланы – это вам не жалюзи, от которых любое помещение приобретает неуютный офисный вид. Тут витало странное и неожиданное ощущение жилого помещения, но не из-за предметов быта, безусловно, таких тут не было, а из-за уютного спокойствия. Все детали складывались, как частички пазла, в общую картину старинной роскоши. Хотя для меня сейчас даже дневной свет был настоящей роскошью – давно я его не видела. Я почти забыла, как он прекрасен! Убогими во всем особняке, кажется, были только две комнаты: та, в которой меня держали, и допросная, где со мной еще несколько раз беседовали. Последний раз меня так тестировали перед приемом в первый класс: карточки, платочки, кубики, примитивные картинки. Вот они удивились бы, если бы узнали, что я умею читать и считать до… до много! Я сама не знаю своих пределов в счете, а проверять крайне лениво. Но даже обезьянкам за такие тесты дают бананы, а мне не дали ни одного! Удобные кресла для посетителей зазывали меня в свои крепкие объятия, но я выбрала небольшой стул, чтобы было удобно говорить с секретарем и воровать печенье из вазочки на ее столе. Я не сводила жадных глаз с болтливой Ирочки, бойкой блондиночки с заколотыми в объемный пучок локонами. Девушка была похожа на ангелочка, легкого, не омраченного суровостью повседневности. Она с упоением рассказывала о личной жизни сотрудников, которые чередой проплывали перед ее мысленным взором. Я не знала людей, о которых она говорила, и девушка часто перескакивала с истории на историю, редко доводя мысли до логического конца, но ее было невероятно интересно слушать. В конкурсе на интересное времяпрепровождение Ирочка на сто очков выигрывала у стены в моем чулане. А самое главное, что в ней вообще не чувствовалось пафоса или надменности, как в Егоре и Эльвире. Ирочка была звонкой и болтливой, открытой миру. Она не казалась самой умной, зато таких людей не подозреваешь в злом умысле. Если в ее голову придет коварный план, он тут же выйдет через рот, и внутри останется только солнечный свет. Дверь приемной распахнулась, и в помещение вошел молодой мужчина. Ирочка спешно вскочила, вытянулась, подняв подбородок повыше и расправив плечи, как новобранец перед полковником. Мужчина не обратил на нее никакого внимания, направился сразу к кабинету быстрым уверенным шагом. Уже около двери он на секунду задержался, повернулся к нам и осмотрел меня с ног до головы быстрым взглядом, но тут же встряхнул головой, будто выкидывая из нее увиденное. И только теперь, раз уж он все равно остановился и смотрел в нашу сторону, поздоровался с Ирочкой кивком, при этом даже не перевел на нее глаз. Офисная феечка порозовела от удовольствия, хотя мне его жест показался грубым и унизительным. Он повернул к ней голову, не сводя глаз с меня, и кивнул. На его фоне даже Егор показался душкой. – Паладин! – выдохнула Ирочка, усаживаясь и поправляя узкую юбку, когда дверь кабинета закрылась. – Он, конечно, красавчик, жалко его! Блондинка тоскливо и одновременно мечтательно вздохнула, сжимая локтями грудь и глядя в собственное роскошное декольте. Казалось, она проверяла, на месте ли ее женские штучки, которые никто не заметил в этой ситуации. – Никаких радостей жизни! Поговаривают, у него женщин пятнадцать лет не было! Стоит что-то эдакое подумать – все, каюк! Он на женщин и не смотрит, ходит такой… благородный! Вот Графу повезло больше, он уже внуков успел сделать, когда Разломом шарахнуло. А на Паладине род и прервется! И злиться ему нельзя, даже плохо о людях думать! Ты представь, как это страшно, даже не подумать! Как пес в электрическом ошейнике! Ирочка встрепенулась, цепким движением схватила трубку телефона, кажется, еще до того, как тот успел издать сигнал. Выслушала, кивнула в ответ. Я даже не успела хихикнуть от того, что она кивает телефону вместо слов, хотя… кто их тут знает, может, Граф ее кивки чувствует своими потусторонними силами. Но лучше бы он чувствовал, как бесцеремонно делятся слишком личной для разглашения информацией в приемной. – Ну! Иди! С Богом! – девушка махнула наманикюренной ручкой в сторону кабинета. Я пошла. Мне было волнительно от того, что я снова увижу Германа Платоновича. Его солнечная улыбка и аура добра глубоко запали мне в сердце, и я по нему скучала. В предвкушении встречи я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую поставят на стул и попросят прочитать стишок, только в этот раз обязательно вручат кулек с конфетами. Кабинет Графа был роскошным, но еще роскошнее был сам Граф! Мое сердце радостно подпрыгивало. Он улыбался мне так искренне, так лучезарно и приветливо. Если бы он был удавом, а я кроликом, то я сама бы прыгнула к нему в рот, позволяя обволакивать меня со всех сторон. – Кира, проходи, знакомься с Платошей. Ой, прости, Платоном Глебовичем, твоим напарником на ближайшее время, – Граф указал рукой на того грубияна. Я опешила. Напарником в чем? Я могу выписать счет, перебить циферки в табличку и даже уговорить клиента взять китайскую плитку вместо итальянской, ведь она честно-честно ничем не отличается, когда итальянской просто нет на складе. А еще талантливее я могу убеждать, что брать китайскую плитку ниже уровня клиента, у итальянской просто несравнимо лучшее качество, кстати, тому же клиенту, когда плитку все же подвозят. Но в Отделе я пока еще вообще ничего полезного не сделала, и с этим ничем прекрасно справлялась без напарников. А в моем кабинете такой плечистый мужик и не поместится, мне там одной душно. И стул там один. И я стул не уступлю! Паладин осмотрел меня еще раз, очень недовольно сморщил сначала только нос, а потом сморщился весь от резкой боли. Я сразу поняла, что он плохо сейчас обо мне думает! Возможно, даже матом, вон как выворачивается. Но он быстро взял себя в руки, видимо, думать при таких болях вообще сложно. Как верно подметила Ирочка, пес в электрическом ошейнике. Может, это и не проклятие вовсе, а селекция, выводят идеальных аристократов. Жалко только, что эти идеальные вымрут от собственной идеальности. Или не жалко… А Паладин, он же Платоша, он же Платон Глебович, был идеальным в самом плохом смысле этого слова! Короткие темные волосы, прямой нос с тонкой спинкой и почти острым кончиком, челюсть, стремящаяся к квадрату, тяжеловатые низко опущенные брови, которые придавали глазам иллюзию прищура, но до деда ему было далеко. Не хватало той стати и харизмы. Лицо холодное и высокомерное, да, красивое, да, симметричное до пугающе искусственного эффекта, но взгляд скользил по нему, не цепляясь, будто этот красавчик смотрел с рекламного плаката. Ты просто проходишь мимо, не запоминая, что он там рекламирует – трусы или молоко. И зубы, через которые он со мной здоровался, казалось, ненастоящие, слишком белые, сразу видно виниры. Зачем человеку, который не улыбается, виниры? Для аристократа у него фигура слишком массивная, кажется, в плечах он шире Графа. Хотя нет, фигуры схожи, просто Графу больше идет. Если у Графа такой взрослый внук, то сколько же ему лет? Невольно отметила про себя, какая у моего нового напарника нежная, ухоженная кожа. У меня подруг таких ухоженных не было, как этот мужчина. Даже Маришка не настолько отшлифованная, а до этого она была моим идеалом ухоженности. Прости, Маришка, твой трон заняли! Мой лоб сейчас вообще шелушился, и я была уверена, что почувствовала эти шелушинки физически. Да, вот сейчас точно одна из чешуек кожи оторвется и полетит по комнате. Сядет моя чешуйка на Паладина, и его перевернет от соприкосновения с моей неидеальностью. Какой отвратительный тип! Бесит! Я пыталась, честно пыталась сделать аккуратную прическу, но не с моими недо-кудрями. Утром еще накрапывал дождь, и я под него даже немного попала, потому что водитель остановил машину не у подъезда, а чуть дальше. Точно мстил мне за то, что я очень медленно жую свои булочки, пока он меня караулит. В итоге у меня получился не элегантный строгий пучок, а лысоватый одуванчик. А кто виноват? Главное, что не я! Генетика, дождь и Егор! А я – невинная жертва этого вероломного сговора. И пах мой новый напарник раздражающе восхитительно! Я это почувствовала, когда мне предложили сесть на второе кресло около стола Графа. Запах чистоты, но без химической раздражающей ноты, немного кофе и, кажется… сливочным маслом. Я бы назвала это запахом идеального утра. А чем пахну я? Духи, за которые я отдала половину зарплаты, показались мне пошлыми и дешевыми. Он за первые минуты знакомства испортил лучшие вещи в моей жизни. Что он обесценит следующим? Суккуленты? Булочки с вишней? Я даже не слишком расстроилась из-за того, что он меня не оценил. В конце концов, долго думать обо мне плохо он не сможет – это причинит ему боль. Пускай минутку он пострадает, чтобы мне не было обидно. А я в это время полюбуюсь на Германа, он сегодня так прекрасен! Его улыбка особенно трогательна, а взгляд полон теплоты – я просто обожаю его! Вот он, идеальный баланс этого мира: чем красивее Граф, тем хуже его внук. Граф откашлялся и продолжил: – Если бы у меня был выбор, я бы, конечно, не сталкивал вас лбами и не бросал в самое пекло. Кирочка могла бы спокойно пройти инструктаж, затем стажировку, а может, просто перебирала бы бумаги в архиве, в полной безопасности. А ты, Платоша, сидел бы в своем кабинете. Но нестандартная ситуация требует нестандартных решений, – Герман Платонович развел руками. – Я даже не могу рассказать Кире о деле, чтобы она могла сосредоточиться на своих видениях. – Но я же не одаренный! Какой из меня оперативник? – удивленно поднял бровь Паладин, его голос звучал неожиданно неуверенно. – А вот с этим я категорически не согласен! У тебя есть свой особый дар, который не измерить приборами! – Граф тепло улыбнулся внуку. – Именно ты сводил воедино все ниточки, которые приносили оперативники, именно ты находил в досье то, что не замечали даже те, кто их собирал. Да, оперативная работа может показаться для тебя понижением, но это не так! Или я гений, или сумасшедший, но мы обязаны задействовать все ресурсы. Ты знаешь все наши дела наизусть, до каждой мелочи! Возможно, мы не можем сложить пазл, потому что разложили его части по разным папкам. Я робко прочистила горло, чтобы привлечь к себе внимание, но голос все равно звучал неприятно, когда я заговорила. Как же так, что я могу одновременно пищать и каркать? Но, увы, я такая. – Простите, но у меня нет видений… То есть, есть видения, хотя это скорее галлюцинации… Но я вижу только дверь! Только дверь! От меня нет никакой пользы! – Кира, дорогая! – Граф широко, но виновато улыбнулся. Я невольно залюбовалась мальчишеским выражением на этом благородном лице. В своем кабинете он выглядел даже лучше, чем при нашей первой встрече. Пиджак висел на спинке кресла, а на Графе была белая рубашка с расстегнутым воротом и жилет, плотно обхватывающий его крепкий торс. – Видишь ли… Я бы с радостью рассказал тебе больше, но мы сделали всё, чтобы ты не читала новости и случайно не узнала ничего, что могло бы повлиять на тебя. Герман Платонович снова развел руками, показывая всем своим видом, что он был бы рад всё рассказать, но не может! А я в этот момент представила, как он раскрывает мне свои объятия, и я падаю в них, прижимаясь щекой к его плечу, и довольно прищурилась. Я блаженно улыбнулась, польщенная его вниманием. Неужели он думает, что я бы читала новости всю неделю? Конечно, я иногда читаю новости, но в основном о том, какие сериалы вышли, и кто из звезд развелся. Вряд ли их дела касаются ринопластики какой-либо звезды реалити-шоу. Могли бы и не огораживать меня от интернета – я бы с удовольствием смотрела сериалы без всяких взрослых новостей. Я свои сериалы и смотрела, у меня дома был интернет, так что они недоработали! Не учли этот момент! Но я не скажу им об этом, иначе роутер мне вырвут. Граф встал, подошел к массивному сейфу, достал голубую папку и передал её внуку. Платон нахмурился, перебирая страницы, и я почувствовала себя школьницей, которую бойкотирует класс, делясь секретиками и шушукаясь, а мне не рассказывают. Граф заметил мое огорчение, снова подошел к своему сейфу, достал шоколадку и протянул её мне. Какая милая привычка – хранить в сейфе шоколадки. Интересно, от кого их там прячут… Или для кого? – На, малышка, не дуйся. Я взяла шоколадку и задумалась: если бы директор на прошлой работе назвал меня малышкой, я бы уже писала заявление на увольнение и жалобу за харасмент. Но от Графа это звучит так органично, так тепло. И даже немного жаль, что он не смотрит на меня как на женщину. Из меня получилась бы такая хорошая бабушка Платоши. – Прости, но тебе придется на время переехать к Платоше. Не бойся, думаю, что благодаря Ирочке ты уже знаешь, что это не испортит твою репутацию. Я медленно выдохнула, прикрыв глаза. Когда я открыла их, Герман Платонович смотрел на меня с такой проницательностью, что щенячьи глаза на его мужественном лице превратили мою волю в теплую лужицу. – Пожалуйста, Кира, поверь мне, что от этого зависят жизни многих людей! А я жевала шоколадку с орехами и верила.