Глава 3. Платон

Я удобно устроился в кресле, вытянув ноги. Солнечные лучи, пронзающие пространство гостиной, были такими яркими и плотными, что легкая воздушная занавеска не могла их задержать. Они отражались от начищенного до блеска пола и расплескивались по желтым обоям, создавая восторженную атмосферу. Я включил Моцарта, чтобы подчеркнуть торжественное настроение, царившее в этом царстве золотых фотонов. За окном одна-единственная птичка пыталась весело чирикать, и, казалось, неплохо попадала в ноты. Выходной! Заслуженный, долгожданный выходной. Это слово было забыто, но даже я оказался не таким стойким, как надеялся. Павел, мой верный друг и помощник, вошел с маленьким серебряным подносом, на котором стояла чашечка кофе, но замер в дверях, поджав губы. За годы нашего общения я научился понимать его без слов. В его взгляде читалось, что он не хочет сообщать мне что-то важное, но должен. Он жалеет меня, мой выходной, мои расшатанные нервы. – Говори уже! – вздохнул я с тоской, готовый обменять плохую новость на чашку в его руках. Аромат кофе со сливками был слишком притягательным. Я даже издалека видел, как над чашкой поднимается пар, и очень хотел сделать первый глоток, пока он не рассеялся. Павел специально подогрел молоко для моего кофе, ведь я предпочитал горячий напиток, а не разбавленный холодным молоком. – К вам гостья, и, судя по ее состоянию, отдохнуть сегодня не удастся, – произнес Павел, переводя грустный взгляд с меня на поднос. – Пригласи. Гостья… Я задумался, была ли у меня когда-нибудь гостья. Не смог вспомнить ни одного случая. Но, как говорится, все бывает первый раз. Павел поставил чашку на стол и вышел. Я встал и поправил домашний галстук. Не удержавшись, отпил кофе, обжигаясь, но наслаждаясь украденным у обстоятельств глотком. Хотел еще пригладить волосы у зеркала, но не успел. Павел придержал дверь одной рукой, а за вторую его руку цеплялась сухонькая старушка в черном строгом платье с белым воротничком. Я узнал Карину Адиновну с первого взгляда. Ее суровый бледный лик время от времени являлся мне в кошмарах, хотя университет я закончил уже больше десяти лет назад. – Платоша! – воскликнула моя старая преподавательница, протянув ко мне дрожащие руки в умоляющем жесте. В ее глазах стояли слезы, и я никогда бы не подумал, что эта стальная женщина способна плакать. – Платоша, только ты мне можешь помочь! Ты моя последняя надежда! Горе! Такое горе! – Карина Адиновна, присаживайтесь, расскажите всё по порядку, – произнес я, аккуратно беря ее сухонькую ладошку и помогая даме сесть. Я протянул ей салфетку. Теперь мне стало понятно, почему Павел не просто пригласил ее пройти, а привел, придерживая под локоть. Она ощутимо пошатывалась, и было страшно, что она может потерять сознание в любой момент. Женщина несколько раз надрывно вздохнула, но вскоре взяла себя в руки. Ее губы перестали дрожать и сжались в линию. Я невольно восхитился ее самообладанием: она смогла вытащить себя усилием воли из предобморочного состояния. – У меня была студентка… – Карина Адиновна вздрогнула от собственных слов. – Есть! Конечно же, у меня есть студентка Мария Лисичкина, удивительного таланта девочка! Скромная, уважительная… Какая красавица… Пропала! Нет, не смотри на меня так, я знаю, о чем ты думаешь! Я старательно изобразил на лице оскорбленную добродетель. Разве мог я подумать о чем-то неподобающем, особенно в присутствии Карины Адиновны? Особенно я! – Машенька пропала, а те бездушные лентяи в полиции меня сначала слушать даже не стали. Сказали, что от родственников заявлений нет, а мало ли причин у студентов не ходить на занятия. У Маши просто нет родственников в городе, а контакты родителей в личном деле написаны с ошибками – таких номеров не существует. Я не смогла с ними связаться. Некому подавать эти проклятые заявления. Я каждый день ходила в полицию, но мне все время отказывали, пока я не воспользовалась связями. Заявление приняли, но движений по нему совсем нет. Они ее не ищут! Машенька не могла бросить учебу – у нее великолепная дипломная работа, практически готовая! Я уже договорилась, чтобы ее взяли на работу в министерство… Удивительно талантливая девочка. Ей только оставалось защитить диплом и бежать по карьерной лестнице! А время защиты диплома прошло, а она так и не нашлась! Моя любимая ученица! После тебя, конечно же, Платоша! – голос женщины к концу сбивчивой речи стал совсем тихим. Мне показалось, что в последних словах Карины Адиновны промелькнуло неуместное кокетство, ведь она сделала мою студенческую жизнь невыносимой. Видимо, и жизнь пропавшей Лисичкиной не была сладкой, раз ее так любила Кара Ада. Старушка выразительно посмотрела на меня. В ее глазах читалась безумная смесь отчаяния и надежды, паники и твердой уверенности. Эмоции проносились, накладываясь друг на друга, брови и губы подрагивали от этой внутренней бури. Тяжесть происшествия согнула ее извечно прямую, как у балерины, спину, и она вся сжалась в своей уязвимости. – Дорогая Карина Адовна, я сделаю все, что смогу! – произнес я, стараясь придать голосу уверенность. Старушка взглянула на меня недовольно, услышав оговорку, но не поправила. Сейчас я был ей нужен живым, а не растерзанным холодным презрением. – Нам необходимо проехать в Отдел, где мы запишем ваши показания и начнем поиск вашей студентки. Я испытал гордость от того, что могу показать своей мучительнице, чего достиг! Сегодня я не тот тощий студент, а один из важных сотрудников Отдела. От Отдела зависит порядок и безопасность во всей стране, значит, и от меня тоже. Внезапно кровь резко отлила от моего лица, и голова закружилась. Недостойные мысли – быстрая расплата. Это особенность нашего семейного проклятия. Ощущение, которое трудно описать и невозможно спутать с чем-то другим. Холодный шипастый демон внутри меня, я чувствовал, как он обвивает мой позвоночник, перебирая каждую мою мысль острыми когтями, наказывая и милуя одновременно. Если ему что-то не понравится, если действие или помыслы окажутся недостаточно хорошими, мой демон выпускает свои иглы, выдавливая болью ересь из моей головы. На это проклятие не действовали подавители, поэтому не было мест, где я мог бы просто расслабиться и отпустить контроль над собственными мыслями. Один из психиатров, к которому обращалась моя семья, пытался связать проклятие с совестью, уверяя, что это всего лишь подсознание и психосоматика. Он утверждал, что достаточно перестать испытывать чувство вины, уколы совести и неловкость, и проклятие не сможет нам навредить. Но нет, у проклятия был собственный кодекс чести, который не всегда совпадал с моим. Я просто следовал его указаниям, как слепой конь, в бока которого вонзают шпоры, если он поворачивает не туда. Мой отец и дед тоже были носителями этого проклятия, но мы избегали его обсуждать в личных разговорах, каждый из нас по-своему переносил эту ношу. Все началось пятнадцать лет назад. Природу явления выяснить так и не удалось, но наш обычный мир стал немного магическим. Конечно, никто не мог кидаться огнем или творить заклинания, но проклятия, предсказания и даже старые приметы приобрели ощутимую силу. Это явление назвали Разломом. Никто не знал, почему именно это слово, возможно, из-за переломности судьбы человечества или из-за того, что в наш мир прорвалась новая сила. Кажется, название пришло само собой и значило примерно одно и то же на всех языках, оно было частью некого общего, универсального кода, который позволял людям из разных культур и стран понимать его значение и чувствовать его значимость. Я сам помнил тот день очень хорошо, возможно, лучше, чем большинство обычных людей. Все началось около обеда: небо почернело, стало темно, как ночью, только вспышки фиолетовых молний озаряли землю. Все электричество отключилось, не работало даже радио на батарейках, не заводились автомобили на аккумуляторах. Темнота длилась сорок две минуты, а потом солнце вернулось, но прошло несколько недель, прежде чем техника ожила. Выявить причину такой технической паузы не удавалось, ведь все приборы тоже не работали, даже компасы вышли из строя. Мне, зеленому юнцу, не повезло особенно изощренно: проклятие, которое висело на моей семье, ударило по мне, заставляя прочувствовать его каждой клеточкой моего студенческого организма. Для меня Разлом начался с адской боли. Стоило мне лишь допустить неблагочестивую мысль, как я начинал умирать. А мысли у студента, даже из хорошей семьи, были… разными. Я быстро приобрел сначала кличку Святоша, а затем Паладин. Вот Паладин приклеился так плотно, что каким-то образом о нем узнали и в Отделе. Хотя странно удивляться тому, что в Отделе знают все. До Разлома Отдел был сумасбродным экспериментом по выявлению способностей человеческого мозга. После Разлома он стал единственным спасением от сумасшествия, в которое погрузилось общество. Участники эксперимента оказались самыми подготовленными, самыми понимающими и, внезапно, самыми одаренными. Граф добился официального статуса для Отдела, хотя слово «добился» не совсем верно. Власть имущие были в такой панике, что готовы были на все. Раньше им было все равно, что думают о них граждане, но когда проклятия обрели силу… Скорее всего наш мир изменился сильнее, чем я думал. Политика, некогда область интриг и корысти, теперь стала прибежищем для тех, кто готов отдать все свое сердце и душу делу. Предвыборные обещания стали сдержанными, но всегда точно выполняемыми. Пенсионеров, как самых потенциально опасных на проклятия граждан, холили и лелеяли. В учреждениях, где когда-то царили хаос и бюрократическая волокита, теперь установился порядок и дисциплина – очередей больше не было, и каждый гражданин мог получить необходимые услуги быстро и без задержек. Дороги сразу делали качественными, а продукты стали исключительно свежими и натуральными. Только через несколько лет в Отделе разработали подавители, кстати, тоже полностью благодаря моей семье. Жизнь для основной массы населения еще больше улучшилась. Со всеми негативными последствиями успешно боролся Отдел. Но качество жизни ронять боялись, подавители в любой момент могут выйти из строя. Мне понадобилось всего пару минут, чтобы переодеться. Когда я был готов, нас уже ждал автомобиль, и мы выехали. Мы домчались до Отдела быстрее, чем когда-либо. Павел за рулем лихо обводил другие автомобили, чудом вписываясь в повороты на скорости. Карина Адиновна не выказывала страха перед опасным вождением; казалось, она считала, что сотрудники Отдела и должны так мчаться на помощь пропавшим студенткам. А я то и дело ловил себя на подсчете штрафов, которые нам, конечно, не выпишут. Павел даже в нетерпении постукивал по рулю, когда ворота особняка медленно расходились. Я придержал дверь автомобиля, протянув руку Карине Адиновне. Окинув взглядом здание Отдела, я увидел прекрасный белокаменный особняк с колоннами. Величественный и монументальный, он равнодушно смотрел льдом оконных стекл, как менялся город на протяжении столетий. Дом отделился от города коваными воротами с ажурным узором, сохранив кусочек собственного уютного мира в мегаполисе. Мимо мчались машины, летела суетная жизнь, а особняк, казалось, вот-вот вспыхнет огнями высоких люстр и грянет вальс, вовлекая в танец томных дам. Во внутреннем дворе прятался от шума небольшой ухоженный сад с фонтаном и белыми дорожками. Сад, в котором всегда царила чарующая, нереальная тишина, и думалось особенно легко. Очевидно, погода решила, что раз мой выходной кончился, то можно тоже не пытаться быть хорошей: подул пронизывающий ветер, набежали тяжелые тучи. Но в таком рассеянном дневном свете старый особняк становился еще более величественным. Хмурость неба подчеркивала строгость фронтона. Когда-то этот особняк был нашим родовым гнездом. Его строили наши предки, а затем мой дед добился официального статуса Отдела и передал ему особняк. Особняк и Отдел идеально сплелись в единое целое, дополняя друг друга по духу. Я так и не привык к его величию, хотя родился в одной из комнат, которая тогда была спальней, а сейчас стала одним из многочисленных рабочих кабинетов. Каждый раз, когда я его видел, невольно испытывал восхищение и гордость за причастность к такому прекрасному месту. Я прислушался к своим ощущениям: чем гордость перед преподавательницей за мою должность отличалась от гордости за наше семейное наследие для моего проклятия? За мимолетную мысль меня чуть не придушило, но здесь ни разу не подняло головы, даже не кольнуло за все годы, что я раздуваюсь от гордости, отчаянно любя атмосферу Отдела. Это одна из тайн проклятия, на которую я так и не нашел ответа. В других условиях, наверное, мне бы не отмыться от клейма наследника с серебряной ложкой за щекой, но благодаря проклятию в моей честности никто не сомневался. Вопрос чести для меня буквально стал вопросом жизни вот уже пятнадцать лет. Карина Адиновна кашлянула, возвращая меня из воспоминаний. Я виновато улыбнулся, отметив про себя, что старушка рядом со мной успокоилась. Вообще, по сравнению со мной она казалась такой маленькой и хрупкой. Я запомнил ее холодной и несгибаемой! Неужели она всегда была такой крошечной? А сейчас ее преданность ненужной собственной семье студентки раскрошила панцирь ее строгости. За последние полчаса я узнал ее как человека больше, чем за годы учебы. Не знаю, сколько ей лет; она и в студенческие годы казалась мне столетней, но с тех пор не постарела ни на день. Тяжелая резная дверь распахнулась перед нами, пропуская в просторный холл с мраморным сверкающим полом. Отдел встретил нас рабочей суетой: сотрудники, пробегая мимо, притормаживали, здоровались со мной легким поклоном и бежали дальше по своим делам. Несмотря на рабочие отношения, они помнили про мой дворянский титул, и искоренить эту манеру кланяться оказалось невозможно! Я честно старался пресечь такое приветствие: со мной соглашались, прислушивались, все понимали, но продолжали, еще и новичков этому учили. Я сдал Карину Адиновну старшему оперативнику со строгим указанием записать всю информацию, а сам направился в кабинет к своему деду и непосредственному начальнику. Секретарь меня раздражала своей болтливостью и кокетливой бесцеремонностью, поэтому я старался о ней не думать, проскочить побыстрее приемную, а потом отвлечь внимание на рабочие вопросы. Я избегал даже смотреть на нее, чтобы не испытывать негативных эмоций. Мне нельзя было испытывать слишком хороших чувств к женщинам и слишком плохих – только нейтральный баланс. Но что-то в этот раз было не так. Краем глаза я заметил необычное, светлое, будто за пределами поля видимости сверкал солнечный зайчик. Я обернулся. Рядом с секретарем стояла прелестная девочка. Волосы, собранные в пучок, не хотели лежать смирно и окружали голову легким облачком, напоминая нимб ангелочка. Она вся будто светилась изнутри, как одуванчик на солнышке. Малышка смотрела на меня с детским любопытством, но при этом неодобрительно хмурила светлые бровки. Мне захотелось стереть пальцем морщинку на ее лбу. Какое странное новое желание – потрогать незнакомую девушку. Я стряхнул эту мысль, пока мое проклятие не преподало мне урок обращения с дамами. Мой демон был пуританином или даже женоненавистником. Воспоминание о работе подтолкнуло меня. – Ваше сиятельство! – обратился я к старому Графу, заглядывая сразу после символичного стука. Никогда не боялся застать деда за чем-то неприличным; он был самым образцовым работником, что я знал. И дело тут даже не в проклятии – он всегда был таким, будь то когда я прибегал к нему в кабинет с игрушечным корабликом в пять лет, приходил с заковыристой задачкой в школьные годы или заглядывал с отчетом, когда начал на него работать. Вот и сейчас Граф сидел за столом, заваленным бумагами, и напряженно вчитывался, насупив белые брови. Кабинет Германа Платоновича был сосредоточением самых приятных воспоминаний моего детства, когда семья еще жила в особняке. Его обстановка и атмосфера остались такими же. Раньше я мечтал, чтобы этот огромный стол с зеленым сукном стал моим, но сейчас не позволял себе даже думать о таком, надеясь, что Граф будет вечным. Конечно, я и раньше ничего плохого своему деду не желал, но если тебя постоянно зовут наследником, то невольно примеряешь наследство. Я любил деда больше, чем родителей; я был его копией, он был моим образцом и идеалом во всем. Граф поднял голову, отрываясь от бумаг, и широко улыбнулся. – Внучик, ты невероятно вовремя! Заходи, Платоша, у меня для тебя сюрприз! – кажется, меня сегодня Платошей назвали большее количество раз, чем за последние десять лет. Это передается по воздуху, как поветрие? Может, придется их всех хлоркой помыть, чтобы перестали так коверкать мое имя. – Думал, у тебя сегодня выходной, а тут ты так вовремя. – Да, у меня сегодня выходной, но Карина Адиновна… – Карина? – дед удивленно поднял брови; они были очень давно знакомы. – Какими судьбами? – У нее пропала студентка, возможно, это относится к нашему делу. Если нет, то спасать прекрасных юных дев – миссия благородная. – Я удобно устроился в кресле перед широким столом Графа, с удовольствием вытянул ноги, чувствуя себя комфортно не только физически, но и морально рядом с ним. – Ну раз ты так хорошо настроен в отношении прекрасных юных дев, то мой сюрприз тебе особенно понравится! – Герман Платонович взял трубку и отдал распоряжение секретарю. Через пару минут в дверь робко постучали. На пороге стояла та рыженькая девушка из приемной. Теперь я разглядел ее лучше: сероватая синтетическая блузка, бесформенная синяя юбка, какие-то особо нелепые бежево-белесые колготки с электрическим блеском стирали женственность ее фигуры, но при этом она все равно была чертовски милой. Маленькая принцесса переминалась с ноги на ногу и явно стеснялась заходить. Нежный румянец подсвечивал ее щеки. – Кира, проходи, знакомься с Платошей. Ой, прости, Платоном Глебовичем, твоим напарником на ближайшее время. Мы синхронно с этой девочкой в одном изумленном выражении подняли брови. Я начальник! Я взрослый! А мне напарницей дали школьницу? Все эти мысли проскользнули в одну секунду, и меня подкинуло, развернуло и выгнуло от боли. Нежданная встреча с преподавательницей оголила мою неуверенность в себе, которую я попытался прикрыть неуместной гордыней, и за это получил моментальную расплату. Бедная Кира при взгляде на меня побледнела, кажется, сильнее, чем я. Мне отчаянно хотелось показаться этой девушке сильным и уверенным в себе, а вместо этого я вертелся, как придавленный палочкой червяк. – Не переживай, сейчас придет в себя, – дед приободрил испуганную девушку. Графу проклятие в жизни не мешало; он по своей натуре был добрым, щедрым и благородным, настоящим аристократом. Каждый его вздох и жест был правильным, безукоризненным. Если бы я мог позволить себе зависть, я бы завидовал деду.