Глава 5. Платон

Я лежал на спине, закинув руки за голову, и мечтательно смотрел в потолок. Я был благодарен своей феноменальной памяти, потому что мог в любой момент прикрыть глаза и любоваться своими воспоминаниями, как кадрами из фильма. Раньше я воспринимал свою фотографическую память как нечто само собой разумеющееся, часто даже раздражающее, а сейчас понимал, какой это прекрасный дар. Череда восхитительных портретов была разложена перед моим мысленным взором. Смена гардероба явно пошла Кире на пользу. Хотя и при нашей первой встрече, в своей нелепой школьной блузке, она была невероятно милой, свежей и трогательной – маленький рыжий одуванчик. Когда я увидел ее у стола секретаря, мое сердце на секунду остановилось. Это было странно, но я впервые увидел, нет, скорее разглядел симпатичную девушку за долгие годы. Я прогнал эту мысль, решив, что она неуместна в той ситуации. Но чем дольше я смотрел на нее в кабинете деда, тем больше она мне нравилась. Приятное теплое чувство, смесь умиления и желания заботиться, при этом волнение от мысли, что ее можно потрогать. В машине я не мог заставить себя перестать рассматривать ее, но дико смущался, когда она ловила мой взгляд. Я чувствовал себя мальчишкой, которому за парту посадили новенькую, а идей, как подружиться, кроме удара портфелем по голове, не было. Мысли метались в голове, кровь то закипала, то все мышцы леденели, и я впадал в ступор. Я распорядился, чтобы ужин был при свечах. Сделал все, чтобы наш вечер прошел в располагающей, уютной атмосфере. Долго выбирал, во что одеться: фрак казался слишком пафосным, белая рубашка – слишком развязной, а для джемпера было жарко. В итоге я остановил внимание на домашнем халате. Мне показалось, что это самая оптимальная одежда – домашняя, настраивающая на доверительные общение. На нашем первом, таком важном для меня ужине, платье из шелка струилось по ее фигуре, показывая, что она не школьница, а хоть и юная, но ладно сложенная женщина. Свет свечей оттенял ее волосы, разбрасывая блики по прядям. Я гладил взглядом ее локоны, тонул в них. Ее ресницы были густыми, хоть и светлыми, в неверном свете свечей они отбрасывали тень на глаза, делая взгляд томным, глубоким и засасывающим в свою глубину. Ей не нужна была косметика, чтобы быть яркой! Она покусывала губу, когда подбирала слова, и гладила пальцы на левой руке, когда думала. Я тоже хотел гладить эти пальцы и слегка, очень нежно прижимать эти губы зубами во время поцелуя, только чтобы отдать дань уважения их упругости. Я мысленно поцеловал ее уже тысячу раз, но настоящий первый поцелуй нам только предстоял! Боялся ли я этого момента? Наверное. Казалось, что привлекательных для меня женщин просто нет в этом мире, а может быть, я себя в этом убедил. Но сейчас я не чувствовал ни капли боли, наоборот, мне было так хорошо с ее образом в голове. Мое проклятие спало, когда я думал о ней, хотя я позволял себе думать то, что не скажешь за семейным ужином. А мой организм, получивший свободу, впервые за 15 лет бурно реагировал на сладкие мысли. Я невольно вспомнил кокеток из Отдела, некоторые из которых так выставляли свои прелести, будто специально хотели попасть мне на глаза. Я просто отворачивался, хотя ничего, кроме брезгливости к такому поведению, не испытывал. В женщинах, как и в мужчинах, я ценил исключительно профессионализм и личные качества; внешность была незначительной, неважной. Никогда не выделял женщин больше, чем того требовал этикет и социальные нормы. Когда-то давно я читал отчет, что люди, начинающие активно развивать свой дар, становятся внешне более привлекательными, более симметричными, мелкие дефекты исчезают, а достоинства ярче выделяются. Дар украшал. Кира имела огромный энергетический потенциал, возможно, с ней происходит именно этот процесс – она хорошеет с развитием дара. Но красота дара не затмевала ее личную, природную привлекательность. Индивидуальность девушки была гораздо интереснее, и не стиралась этими правками. Кира была прекрасной, и сейчас это было важно не только потому, что мне безумно нравилось на нее смотреть, но и потому, что мне хотелось ей соответствовать. Я хотел ей нравиться. Я знал, что я тоже симпатичный, ведь все мужчины в нашей семье были довольно хороши собой, и вряд ли я сильно от них отличался. Раньше мне не доводилось задумываться о своей внешности – я был слишком занят другими делами и мыслями. Симпатичный… точно симпатичный, но, похоже, Кире я не нравился. Ей больше нравился Павел, с ним она улыбалась и проводила почти все свободное время. Боль от ревности пронзила меня ледяными иглами. На смену ревности пришел страх, что Кире действительно понравился мой двоюродный брат. Боль проклятия исчезла, но тяжесть в груди от такой неприятной мысли казалась еще невыносимее. Я уже натренировался менять ход мыслей, если он приносит боль, но до этого момента мне не приходилось прятаться от собственных чувств. Если ей суждено стать Невестой, то пусть она будет моей Невестой, моей Женой и проведет долгие счастливые годы в моих объятиях. Пусть мои родители никогда не были идеальной парой, но бабушка с дедушкой были чудесным примером взаимной любви и уважения. Я никогда и мечтать не мог, что судьба будет так же щедра ко мне, как к деду, но вот… К сожалению, мне не удалось увидеть, как Граф ухаживал за будущей Графиней. Его забота о ней проявлялась в том, что он всегда смотрел на свою жену с влюбленным взглядом и исполнял все ее желания. Возможно, это и есть идеальная стратегия – дарить любимой женщине все, что она хочет, и наслаждаться светом ее счастливых глаз. Этот план мне вполне подходил. Был у нас небольшой ювелирный заводик, поэтому как минимум драгоценности я могу дарить ей по несколько раз в день. А если у ювелиров кончится фантазия, то ту же форму можно исполнить в разных цветах камней. Я вспомнил, как стоял у подножия лестницы, когда она спускалась к ужину. Мой взгляд скользил по ее ногам – стройным, но не слишком тонким, на икрах деликатно проступал рельеф. Шелк обвивал ее торс, поднимая аккуратную округлую грудь. Она была соблазнительной, чувственной, нежной. Я представил, как мои губы касаются ее плеча, а она откидывает голову, подставляя свою нежную шею. Я веду уже сухими от прерывистого дыхания губами к ее уху, покусываю мочку, в то время как мои руки обхватывают ее талию, опускаются ниже, сжимая ее плоть и приподнимая ее. Она обхватывает меня ногами, и перед моим лицом оказывается та самая влекущая ложбинка. Я уснул с улыбкой на лице. Между нами всего один коридор и две двери, но она сейчас внутри моего сердца и мыслей. Утром я встал в отличном настроении, несмотря на пасмурную погоду за окном. Сны были сладкими и тягучими, как мед. Мысль о том, что я увижу Киру с самого утра, радовала и вдохновляла меня. Мне было приятно дышать тем же воздухом, что и она. Мы под одной крышей, и уже практически стали одной семьей. Только после знакомства с ней я впервые за долгие годы почувствовал желание одеться так, чтобы выглядеть привлекательно. Я очень хотел нравиться этой рыжей солнечной девочке. Не зная, что ей по вкусу, я был готов постараться соответствовать ее идеалам, даже если для этого мне придется покраситься в блондина, как мой брат. А может, стоит просто обрить его наголо? Мое внутреннее проклятие лениво ткнуло меня иглой в область печени, и я отогнал эту мысль, потер ребра и бодро направился к спальне Киры. Я хотел разбудить Киру сам, но столкнулся с Павлом у ее двери. Его широкая улыбка показалась мне слишком неуместной и подозрительной. А вдруг этот ловелас заберет мою девочку? – Она уже встала, скоро выйдет! – отчитался Павел и, пружинистой походкой, направился к лестнице. Мне не оставалось ничего, как плестись за ним. Кира вышла к завтраку, нежная, как весенний солнечный лучик. Она была уютной и теплой в кремовом свитере, а локоны прекрасно обрамляли ее лицо. Мне снова хотелось обнять ее, прижаться лицом к ее волосам и вдыхать ее аромат. Я старался не пялиться, но взгляд сам невольно метался к ней, поглощая и запечатывая в памяти каждую черту. Гладкая скула, чуть суховатые, но от этого только более трогательные губы. Глаза немного сонные, ресницы стремились прикрыть их в любой удобный момент. Она всегда очень красиво ела. С заразительным аппетитом, но делала это так, что я не мог есть сам, а только пожирал ее глазами. Горло сжималось, а руки подрагивали от волнения. Я боялся спугнуть ее своей нервозностью. Когда она кончиком языка подхватила каплю варенья, я почувствовал себя подростком. Краска прилила к моим щекам. Как я смогу работать рядом с ней?! Как вообще можно сосредоточиться, когда мир создал такую прекрасную женщину – теплую, нежную, которая могла бы точно так же прикоснуться губами ко мне? Почувствовал ли я хоть каплю боли от проклятия? Нет. Кажется, оно решило, что не хочет заканчиваться на мне, а должно продолжать род. Неужели моему сыну тоже перейдет это проклятие? Или оно останется только на тех членах семьи, кто попал под Разлом? Я начал переживать за наших с Кирой будущих детей и вдруг осознал, какой я больной маньяк. Я всего два дня знаком с этой девушкой, она даже не смотрит мне в глаза, а я уже придумал, как мы назовем дочку. Назвать сына не в честь деда просто не получится. Хотя, если Кира будет не против, я бы предложил назвать дочку Верой. Красивое, строгое имя, немного старомодное, но приятно звучит. Вера Платоновна – нежная кроха в кружевном конверте, дочь Киры, маленькая копия, важная, как целая вселенная. Однажды мы будем стоять, обнявшись, над колыбелькой, я буду нежно прижимать к себе молодую мамочку и целовать ее пальчики. После свадьбы я смогу обнимать ее где угодно и когда угодно, утыкаться носом в ворох ее золотых волос в любой момент, по первому желанию. Я так увлекся своими мыслями, что не заметил, как в столовую вошел Павел. – Карета подана, – отчитался он, щелкнув каблуками, и положил рядом со мной синюю папку. Павел всегда был довольно активным и жизнерадостным, но в присутствии Киры он бурно источал жизнелюбие. Я собрал волю в кулак, натренированный годами, крепкий кулак, чтобы не позволить себе ревновать и злиться на брата только за то, что он – это он, добрый, приветливый и улыбчивый. Он был таким с детства и оставался таким и сейчас. Он не играл, не притворялся, он просто был собой! И вел он себя так со всеми женщинами. – Паша, а ты кто, водитель или что-то еще? – спросила Кира, отпивая кофе из тонкой чашки. Изящные пальчики очень нежно гладили чашку. – Я, дорогая Кирочка, личный помощник, – ответил Павел, усаживаясь за стол, выхватывая булочку с блюда и отбирая у девушки почти пустую вазочку с вареньем. – И брат Платона Глебовича? – И брат, – согласился Павел, откусывая огромный кусок. Кира на мгновение замялась, раздумывая, но затем все же спросила: – А тебе не обидно? – Что обидно? Я же красивее, мне гены лучше достались, – Павел попытался улыбнуться с набитым ртом. Я напрягся еще больше: неужели у него действительно лучше гены? Может, он и вправду значительно красивее меня? Как это можно проверить? Не линейками же нас измерять. Да и Павел точно не поймет, если я подойду к его лицу с линейкой. – Ну что ты подчиняешься брату? – Кира попыталась сделать голос незаинтересованным на щекотливом вопросе, но ее красивые глаза все равно сверкали. – Так что в этом обидного? – блондин удивленно поднял брови, проглотив все, что запихнул в рот от неожиданности вопроса. – Понимаешь, Кирочка, не работай я тут, так бы ответвление нашего рода совсем обеднело и зачахло. Так что Платон не угнетатель двоюродных братьев, а благодетель. Эти слова прозвучали как-то неприятно. Действительно, мой дядя, отец Павла, был младшим сыном Графа, но человеком он оказался непутевым. Казалось, он хотел продемонстрировать всей семье, что на него не распространяется семейное проклятие. Он пил, употреблял запрещенные вещества и давно бросил мать Павла с тремя детьми. Конечно, дед сразу же взял обеспечение внуков на себя, и Паша с сестрами получили достойное образование. Им выделили столько денег, что они могли бы вообще не работать и жить более чем роскошно в любой стране мира. Павлу предлагали управляющую должность в семейном бизнесе, но он сам выбрал быть моим помощником, взяв на себя обязанности водителя, секретаря, распорядителя, няньки и надзирателя. В общем, он делал всё, до чего мог дотянуться со своей неуемной энергией. Признаюсь, без него я бы просто не выжил; он делал мою жизнь лучше и легче. Если бы не он, я, вероятно, умер бы с голоду в своем кабинете, погруженный в работу. Но называть меня благодетелем – это издевка! Скорее, он был моим ангелом-хранителем. Как иронично, что нам придется с ним бороться за одну девушку. Когда наше семейное проклятие стало ощутимым физическим фактом, моя маменька, которая до этого ни разу не проявляла религиозности, вдруг объявила, что ее ничего не может связывать с проклятым семейством. Она прихватила внушительные запасы наличности, семейные драгоценности и спешно отбыла в неизвестном направлении. Ее и не искали, всем было не до нее. Я и так был обескуражен, не зная, как жить с проклятием, а отторжение матери окончательно сломило меня. Именно Павел вытягивал меня, поддерживая, заботясь и защищая от всего мира. Дед, конечно, тоже старался, как мог, но был слишком занят работой. В то время по городу гуляла волна внезапных смертей, вызванных проклятиями и порчами, которые раньше считались лишь суеверным пережитком. И что бы кто ни говорил, мой двоюродный брат, младше меня на год, был более чутким и заботливым, чем моя мать за все мое детство. При этом, когда он сам назначил себя моим помощником, он дистанцировался в рабочие моменты до вежливого «Вы», не позволяя себе панибратства, будто не было тех ночей, когда я рыдал на его плече, не справляясь с изменениями в своей жизни. Он остался добрым, веселым и заботливым, но подчеркивал, что я – начальник и старший из наследников. Мой брат был самым комфортным человеком, с ним было даже легче, чем с дедом. Предательство матери и проклятие были на одной чаше весов, а на другой – Павел и Граф, и, кажется, они перевешивали, делая мою жизнь счастливой. Я осознал странную мысль: неужели отец так мало значил в моей жизни? Он, безусловно, был хорошим и благородным человеком, но близости у нас не сложилось. Он просто находился где-то чуть дальше расстояния вытянутой руки. Рядом, но не как реальная поддержка. Граф любил своих сыновей, и, видимо, эта любовь их испортила, поэтому с внуками он был строже. По крайней мере, наша ранняя юность прошла под неусыпным контролем воспитателей. Потом я поступил на факультет Кары Ада, Павел через год пошел в тот же университет. Мы были рядом и должны были присматривать друг за другом, но случился Разлом, и Павел стал присматривать за мной, став ответственным мужчиной раньше меня. Я выплыл из воспоминаний, почувствовав, что две пары глаз выжидательно смотрят на меня. Я уже какое-то время пялился в пустую тарелку. – Давай потыкаем его палочкой, – предложил женский шепот. – Кира, он мой брат, и я его люблю. Мы не будем тыкать его палкой… У нас ее нет, – ответил ей мужской, сдавленный смехом голос. Я перевел на них хмурый взгляд, и они прыснули от смеха, уже не скрываясь. Кажется, я стал объектом их шуток, и шутят они надо мной, а не со мной! Мы втроем вышли из дома. Я хотел придержать Киру за локоть, чтобы помочь ей спуститься с лестницы, но Павел был шустрее: он обогнул меня и подставил девушке руку. Кира с улыбкой приняла его предложение. Я шумно выдохнул носом, пытаясь успокоить смешанные чувства досады и злости на собственную нерасторопность, неумение общаться с женщинами и быть внимательным. Я почувствовал законный укол от проклятия и, не дожидаясь, пока мне откроют дверь, сел на свое место. Я привык, что Павел отыгрывал свою роль полностью и как водитель открывал мне дверь. – Ух ты, он умеет сам открывать дверь, – услышал я вновь насмешливый шепот. Это было слишком! Я сам часто открывал дверь! Не всегда, но часто. Если я сейчас же не возьму себя в руки, я не смогу работать. А я должен работать! Я открыл папку с делом студентки Карины Адиновны и заставил себя сосредоточиться на нем. Мария Лисичкина, двадцать три года. Блондинка, рост метр семьдесят, училась на последнем курсе. Исчезновение: шла, шла и не дошла. Хотя она пропала в вечернее время, ее исчезновение было необычным. Похоже, что это действительно часть того дела, которым мы занимаемся уже шесть месяцев. Люди всегда пропадали, в этом не было ничего удивительного – жизнь штука сложная. Кто-то резко решал изменить свою жизнь, кто-то попадал в неприятности, а кто-то исчезал без желания вернуться. Исчезновения, которые мы собрали в один файл, были странными. Странными даже по меркам нашего Отдела. Зеленая деревянная дверь с медной ручкой. Свидетели утверждали, что именно она является причиной таинственных исчезновений. Она появлялась в стенах домов – как в комнатах, так и на фасадах, в заборах, а однажды даже в бетонной опоре моста и древнем дереве. И находились безумцы, которые входили в эти двери. Двадцать два пропавших, и Мария станет двадцать третьей, если подозрения подтвердятся. Восемь из пропавших были сотрудниками Отдела, еще пятеро в списках потенциальных одаренных. Значительное число, но не подавляющее. Мы не смогли установить связь между местами, где появлялась дверь, людьми, рядом с которыми она возникала, и вообще, появлялась ли дверь только в присутствии людей. Камеры не фиксировали ее появления. Несколько месяцев подряд по всем новостям крутили предупреждение держаться подальше от зеленых дверей. Каким-то чудом Кира упорно игнорировала эту информацию. Даже дома ни разу не зашла на новостные порталы, мы их ей ограничили на домашнем интернете, но она и не делала попыток. Удивительная, неземная девочка, она жила в своем мире, полном солнечного света, цветов и радости. Мне хотелось прикоснуться к ее миру, стать его частью. Но не сейчас. Сейчас необходимо думать о деле! Мы действительно отчаянно нуждались в новой провидице, которая не читала показаний свидетелей и не слышала чужие домыслы на эту тему. Еще одна странность заключалась в том, что как только провидец узнавал какую-то информацию, связанную с дверями, он видел только ее, даже если это была фальшивая информация. Если пропал дедушка, но провидцу сказали, что там была маленькая девочка, он описывал в подробностях именно эту девочку с косичками, в кружевном платье, даже пересчитывал полосочки на мячике, с которым она играла. И это делал человек из разведки, который до этого в своих видениях называл имена иностранных агентов и их адреса, указывал цифровые коды в четырнадцать знаков без ошибок, перерисовывал карты из видений на чистом листе бумаги. Привлечение Киры к этому делу было актом отчаяния. Ее дар был абсолютно неосознанным, возможно, новоприобретенным. Раньше таких сильных излучений дара мы не улавливали, и раньше не было дверей. Возможно, это симптом нового Разлома, его первые глашатаи. Были ли странности перед первым Разломом? Если да, то никто не знал, куда смотреть. В ту ли сторону смотрим мы сейчас? От нас зависели двадцать три жизни пропавших, а также неизвестное количество невыявленных случаев в прошлом и угроз в будущем. Судя по словам моей преподавательницы, заявление у нее принимать не хотели. Главное, что все ясновидцы уверенно повторяли: пропавшие живы. На эту уверенность не влияла никакая ложная информация. Это вселяло надежду! За своими мыслями я не заметил, как мы выехали за город. Узкая дорога упруго петляла между густыми деревьями, пока ее не отсекли высокие ворота. Павел связался с охраной, и створки плавно разъехались, пропуская нас к невысокому белому зданию. В огромных стеклянных окнах были видны люди в белых халатах. Кира подозрительно оглядывалась, почти прижимаясь носом к стеклу. Машина затормозила. – Куда мы приехали? – спросила она с недоверием в голосе. – Увидишь! Тебе понравится. Отдохнешь, расслабишься, – я постарался сказать это самым мягким голосом, обещающим предстоящее удовольствие. – Избавиться от меня решили? – Кира сузила глаза и сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – Кира, ты должна нас понять! Ты просто немного побудешь тут. – Почему? – девушка немигающим взглядом уставилась на администратора в белом костюмчике, которая вышла нас встречать, встревоженная, что мы не выходим из автомобиля. – Мы должны тебя держать подальше от посторонних влияний. – Поэтому решили сдать меня в психушку? – она закусила губу и приготовилась плакать или драться, кажется, сама не решила. – Кира… – Я не пойду туда! – Кира дрожащими пальцами пыталась пристегнуться ремнем безопасности. Павел всё это время пытался сдержать смех, но в конце концов не выдержал и заржал в голос. – Кира, это СПА! – Павел исковеркал аббревиатуру, хотя я уверен, что он знал правильное произношение. – Санаторий психических… А… отклонений? – металась Кира. – Нет, просто санаторный комплекс! Массаж, бассейн, джакузи всякие! Вы же, девочки, это любите! – сжалился Павел, осознав, что никто его розыгрыш не оценил. Кира задумалась. Ей было одновременно стыдно за свой страх и смешно, она все еще не до конца поверила Павлу. – Кира, нам необходимо сегодня побеседовать со свидетелями. Если не хочешь в SPA, можешь посидеть в Отделе в том кабинете в подвале. – Я выбираю SPA! – Кира спешно отстегивалась и царапала ручку двери, пытаясь скорее выбраться, но пальцы проскальзывали. Мы сдали Киру в руки администратора, оформив ей абонемент на все услуги и пополнив депозит на максимальную сумму. За ней обещали следить, оберегать от интернета и слишком болтливых собеседников.