Глава 3

Зима пришла с пушистым снегом, который завалил село большими сугробами за один короткий зимний день. Морозец пощипывал щечки девушек, румяня их. Алаяна почти не выходила из дома, у нее не было даже зимней обуви. Те валенки, которые отдала ей Пелагея, были настолько старые, что их проще было выкинуть. Но девушка наматывала на ноги какие-то тряпки, обувалась, натягивала старую кофту Пелагеи и шла в сарай, где ее ждали козы и птица. Она перешила из старых юбок Пелагеи себе пару платьев, в которых выходила в кухню, чтобы не выглядеть перед Иваном заморашкой. Алаяна всегда любила чистоту. Даже здесь, в доме Матвея, она ходила по вечерам в баню, смывала с себя усталость, не позволяла появиться перед мужчиной неумытой, нечесаной или в грязной одежде. Она помнила, какие у нее были красивые платья, которые они шили вместе с мамой и сестрой, как пели песни, вышивая их по вечерам. Помнила, как отец смотрел с любовью на своих любимых девочек. Где все это? Почему люди, у которых она оказалась не по своей вине, так жестоки с ней. Если по началу казалось, что дядя Матвей добр к ней, то в последнее время он делал вид, что не замечает девушку. Иван просто избегал ее, все чаще уходил из дома. Пару раз, еще до того, как выпал снег, боясь быть пойманной, Алаяна следила за ним, скрываясь в тени деревьев и кустарника, наблюдала, как ее любимый Ванечка гуляет с другой девушкой, обнимает ее, целует. Тогда она возвращалась в дом, тихо плакала в своей каморке.

Когда пришли холода мужчины больше не уезжали на земельный надел или лесную делянку, занимались какими-то работами по хозяйству или уходили по своим знакомым на посиделки, стараясь как можно реже бить дома. Пелагея тоже не сидела дома, после утренней трапезы убегала к своим кумушкам, возвращаясь только к ужину. Женщина всем спешила рассказать, что в первый весенний день они пойдут сватать Ладу, как положено, с подарками. О свадьбе со старостой уже давно все обговорено.

Алаяна, сделав все дела по хозяйству, уходила в свою каморку, зажигала тусклый светильник и молча сидела на своей постели, кутаясь в материнскую шаль. Иногда в голове проскакивала мысль «а может уйди в дом к Анфисе?», но тут же отгоняла ее. Не могла она уйти от своего любимого, она должна видеть его каждый день, слышать его голос. Пусть он пока гуляет с другой, но ведь он обещал назвать женой ее, Алаяну.

Настал праздник Зимней ночи, когда день становился самым коротким, а ночь самой длинной. В такую ночь загадывали желания, ставили на стол богатые угощения, ходили по гостям, желали здравия и удачи. С утра Пелагея приказала Алаяне наготовить угощений, чтобы накрыть праздничный стол к ужину. Матвей, чтобы не сидеть дома и не слушать ворчание жены, оделся и куда-то ушел. Иван сначала сидел в своей комнате за печкой, когда Алаяна готовила кушанья. После быстрого обеда, на который Пелагея даже не позвала девушку за стол, он тоже собрался и ушел. Через час Пелагея вошла в каморку к Алаяне и сказала:

— Я пройдусь по знакомым, хочу поздравить их. Вернусь к ужину. Смотри, чтобы к моему возвращению все было готово. И не забудь полы вымыть, новую скатерть на стол постелешь. Накроешь стол и можешь быть свободной.

Не дожидаясь ответа, женщина повернулась и ушла. Алаяна только услышала, как хлопнула входная дверь, запуская в сени холодный воздух, который по деревянному полу потянулся в ее каморку, выстуживая и без того холодную комнатку. Слезы потекли из глаз девушки. Она сильнее замоталась в шаль своей матушки и расплакалась. На душе было так больно, что она легла на своей постели, сжалась в комочек, чтобы хоть немного согреться.

Алаяна не заметила, как уснула. Проснулась от того, что кто-то сел рядом с ней. От неожиданности она дернулась и открыла глаза, готовая закричать. Но увидела Ивана и неловко улыбнулась. В скудном свете светильника, который горел на высоком подоконнике, она увидела его горящие каким-то возбуждением глаза.

— Прости, что разбудил, — тихо сказал мужчина. — Ты очень красивая, я рядом с тобой теряю голову.

Щеки Алаяны вспыхнули, сердце застрекотало, как сверчок за печкой. Неужели она сейчас услышит то, что так долго ждала? Ведь говорили, что эта ночь волшебная и сбываются все заветные мечты.

— Ты такая красивая, — продолжал говорить молодой мужчина, наклоняясь над ней. — Я просто больше не могу терпеть. Я так хочу, чтобы ты стала моей.

Его губы коснулись ее щеки, потом продолжили свое движение и остановилась на губах девушки, которые она открыла от неожиданности. Приняв это за согласие, он с силой впился в нее жадным поцелуем, навалился на нее своим телом, его руки стали лихорадочно шарить по телу девушки, стараясь убрать все, что мешало ему добраться до нежной кожи. Желание прочувствовать трепет ее тела туманил разум парня, похоть затопила душу и голову. Алаяна словно очнулась, стала сопротивляться, пытаясь оторвать его руки от своей груди, отворачивала лицо, чтобы он больше не терзал ее губы. Но мужчины все сильнее наваливался на нее, взялся за подол юбки.

— Ваня, Ванечка, но ведь до свадьбы нельзя, — она пыталась остановить его словами, когда поняла, что силой не сможет помешать ему получить желаемое.

— Будет, все будет, и свадьба тоже будет. Ты будешь моей, завтра же матушке скажу, что женюсь на тебе, — в его голосе звучал такой жар, что Алаяне стало страшно. Она не узнавала парня, он словно не слышал ее мольбы оставить ее.

— Когда будет свадьба? Я бы хотела подождать, нельзя это делать до свадьбы, боги накажут нас за это, — она сделала еще одну попытку достучаться до его сознания.

— Не накажут. Будет свадьба, все будет, не бойся меня, не обижу, женюсь. Завтра, все завтра, — его голос звенел с каким-то лихорадочным напряжением, руки продолжали поднимать юбку все выше и выше, а губы целовали красивое лицо девушки с такой жадностью, словно жаждущий путник нашел источник воды в пустыне.

Когда под руками парня затрещала кофта, которую он пытался расстегнуть, Алаяна сдалась. Парень быстро уложил ее на спину, стянул до колен штаны, лег сверху. Алаяне было больно и неуютно. Иван совершенно не заботился об удовольствии девушки. Он шептал ей на ухо жаркие слова, спешил закончить свое дело. Алаяна просто лежала, не отталкивая его от себя. На душе была пустота. Когда Иван закончил, он со стоном сел на постели, мутным взглядом посмотрел на Алаяну, которая раздавленной куклой лежала перед ним.

— Все будет, — сказал он, поднялся, поправил свои штаны и вышел из каморки, закрыв за собой дверь.

Алаяна только и смогла кое-как отправить свою одежду, натянуть на себя лоскутное одеяло. В груди разрасталась боль и обида. Неужели он не мог быть с ней осторожнее, нежнее, ведь говорил же, что она нравится ему. И когда теперь он скажет родителям, что берет ее в жены? Ведь он должен стать ее мужем, раз сделал ее своей женщиной, а иначе боги накажут его.

К вечеру ее стало лихорадить. Алаяна даже не поднялась, когда в дом вернулась Пелагея и стала кричать, звать ее. Женщина распахнула дверь каморки, посмотрела на Алаяну, свернувшуюся калачиком лицом к стене.

— Болеешь? — спросила она минуту спустя. — Завтра чтобы была здорова. Нечего даром хлеб есть.

Когда женщина вышла, Алаяна расплакалась. Она плакала горько, не боясь, что ее кто-то услышит. Она не слушала, как Пелагея ругалась на мужа, когда тот пришел домой пьяным и упал в сенях, не слушала, как они ужинали, встречая самую длинную ночь. В голове стоял какой-то глухой шум, ее тошнило и слезы катились из глаз.

На следующий день Алаяна вышла в кухню, чтобы накрыть стол для утренней трапезы. Оказалось, что стол так и стоял не убранный после вчерашнего застолья. Стараясь не шуметь, девушка растопила печь, убрала грязную посуду в сторону, замочила ее в теплой воде. Она с нетерпением ждала, когда из своей комнаты выйдет Иван, что скажет ей, как поведет себя. Подойдет ли, обнимет? Скажет ли родителям, что вчера сделал ее своей женщиной и хочет жениться на ней?

Она тихо сидела на скамье у стола, когда сначала из своей комнаты вышла заспанная Пелагея, а потом появился Иван.

— Почему вчера не убрала со стола, а устроила шум сегодня? — напустилась на Алаяну женщина. — Накрой стол и убирайся в свою каморку, не мозоль мне глаза с утра.

Алаяна смотрела на Ивана, ожидая, что он заступится за нее, но мужчина отводил взгляд. Он подошел к умывальнику в углу кухни, долго и шумно умывался, потом прошел мимо девушки, словно мимо пустого места.

— Я кому говорю — пошла прочь, — прикрикнула на нее Пелагея. — Начни вязать новую шаль. Заказ новый поступил. И постарайся связать самую красивую, чтобы мне за тебя не было стыдно.

Вновь потекло время густой смолой. Алаяна никуда дальше двора не выходила. Матвей все чаще стал уходить куда-то по утрам и возвращался поздно и пьяным, иногда просто падал в сенях, не в силах пройти дальше в дом. Иван тоже уходил из дома, он больше не заходил к девушке и делал вид, что не замечает ее, что не говорил ей тех слов, домой возвращался поздно, когда Алаяна уже сидела в своей каморке, ожидая его. Пелагея уже не стеснялась бить Алаяну за любую провинность, словно получала от этого удовольствие.

* * *

Зима закончилась быстро, через месяц, словно ее и не было. Снег больше не шел и дождей не было. Селяне ходили и качали головами: «Боги прогневались на нас, не иначе. Снега нет, урожая не будет, земля высохнет».

Иван больше не подходил к Алаяне, даже не смотрел в ее сторону. Девушка стала настоящей тенью, стараясь не попадать никому на глаза. Она старалась подняться как можно раньше, приготовить утреннюю трапезу и спешила из дома в сараюшку, где ее ожидали четыре козы, куры. Она весь день проводила с ними, убирала клетки, кормила, разговаривала с ними. Домой возвращалась только после обеда, когда все уходили из дома. Она быстро убирала дом, готовила ужин и пряталась в своей каморке.

Скоро Алаяна поняла, что в ней зарождается новая жизнь. Когда в первый раз она поняла это, хотела тут же подбежать к Ивану, сказать, что у них скоро будет ребеночек, но потом испугалась. Пелагея ее точно прибьет, и так каждый раз ищет любой повод, чтобы ударить. Что теперь ей делать? Алаяна не знала. Уходить от них? А куда? Ни родных, ни близких у нее не осталось. Уйти сейчас в холод и неизвестность — это равносильно умереть.

Через два месяца от зимы не осталось и воспоминания. Снега не было и дожди не шли. Земля спеклась сухой коркой, которая от холодных ветров стала трескаться. В один из дней Алаяна увидела, как Пелагея наряжается, достает из сундуков чистую одежду для Матвея, заставляет Ивана надеть нарядную рубаху.

— Не позорь меня, — ругалась она на сына, — в дом к старосте идем свататься к его дочери, а не на гулянку. Надевай синюю шелковую рубашку и вот этим поясом подпоясайся. Не спорь с матерью, — прикрикнула она на сына.

Алаяна ушла в свою коморку, где скрылась от разъяренной Пелагеи, слушала ее крики, забилась в угол на своей постели, обхватив колени руками. По щекам снова текли горькие слезы. «Они идут свататься к Ладе, — билась в голове мысль. — А как же я? Как же наш ребеночек?»

Когда за ними закрылась входная дверь, Алаяна еще долго сидела на своей постели, размышляя, что ей делать. Хотелось побежать следом и закричать им всем, что она носит под сердцем ребенка Ивана и тогда он скажет своей матери, что вот она — Алаяна, его жена, мать его будущего ребенка. Но потом сама же рассмеялась горько от своих мыслей. Если бы хотел назвать ее женой, давно бы уже сказал об этом матери и не пошел бы сейчас свататься к другой, и смотрел бы на нее не как на пустое место, а как на дорогого человека, не избегал бы ее. И что ей делать? Оставаться в этом доме, где она никому не нужна, где видит только оскорбления и побои больше не было сил. Надо уходить. И уйдет она сегодня. Надо успеть до того, как Пелагея вернется домой. Сначала она дойдет до Анфисы. Старая лекарка обещала помочь ей, может она и подскажет, куда Алаяна сможет убраться из этого села. Ведь скоро все узнают, что она носит ребенка и будут гнать ее ото всюду, все отвернутся от нее. Никто и никогда не возьмет ее замуж, будут презирать, как гулящую. А так она уедет далеко, скажет другим людям, что была замужем, а муж умер. Может и получится начать новую жизнь.

Алаяна поднялась с постели, в груди окрепла решимость уйти из дома. Она осмотрелась, решая, что может забрать с собой. Но кроме перешитых из старых юбок Пелагеи двух платьев у нее больше ничего не было. Она аккуратно сложила их в материнскую шаль, завязала из нее узел, собралась уже уходить, как распахнулась дверь и на пороге каморки показался Григорий. Его взгляд не обещал ничего хорошего.

— Ну привет, красивая, — ухмыльнулся он, оглядывая девушку с ног до головы.

От его взгляда по телу девушки побежали мурашки, она отошла к дальней стене, вжалась в нее, прижимая к груди свой узел.

— Зачем пришел? — спросила она, стараясь не показывать своего страха.

— Пришел, чтобы повалять тебя, попробовать тела твоего молодого. У меня еще не было такой красивой как ты. Будь со мной ласковой, и я подарю тебе гребешок. Ну же, иди сюда.

Он сделал шаг в каморку, от чего сразу же стало тесно. Он занял весь узкий проход между топчаном и стеной, проскользнуть мимо него невозможно, да и сил с ним справиться у Алаяны нет.

— Прошу, уходи, — в голосе Алаяны звучало отчаяние. Они в доме одни, никто не придет к ней на помощь, а весь вид Гришки говорил, что он доведет свое дело до конца. — Сейчас Пелагея с дядей Матвеем вернутся.

— Не вернутся, — рассмеялся парень. — Они у нас в доме сидят, к моей сестре пришли сватать ее за Ваньку. Дядька Матвей уже пьяный, а тетка Пелагея не упустит возможности еще раз пересчитать приданое, что за Ладкой дадут. Сама Ладка Ваньку от себя не скоро отпустит. Мы с тобой тут одни и я сегодня сделаю то, что давно хотел.

— Гриша, прошу, не надо, не трогай меня, грех это.

Алаяна забилась в самый угол своей каморки, прикрываясь узелком, как последней надеждой хоть на какую-то защиту.

— Не могу, — он развел руки, — голову потерял от твоей красоты. Как первый раз увидел, так и хочу тебя. И мне сегодня ничего не помешает. А я потом, если что, и жениться на тебе могу. Ты же выйдешь за меня? А я любить тебя буду, платье красивое куплю.

— Гриша, я ребеночка жду от Ивана. Не надо трогать меня, — Аланая решилась признаться в своей тайне, может хоть это его остановит.

На мгновение он замер, его лицо скривилось, как от боли, потом он жестко усмехнулся.

— Да мне плевать. Это даже хорошо, что ты уже с мужиком была и что ты тяжелая, мне возиться с тобой не надо будет и ребенка тебе не заделаю. Пусть Ванька сам его потом воспитывает, не буду я не тебе жениться, передумал, не нужны мне чужие дети, — тут Гришка рассмеялся каким-то хриплым смехом, его лицо дернулось в злой гримасе. — А он-то знает, что папашей станет?

— Нет, — Аланая покраснела до корней волос. — Не говорила ему, что ребеночек у нас будет.

— Это ваше дело, — зло выплюнул он. — Ну что-то мы с тобой слишком долго разговариваем, пора и делом приятным заняться.

Парень сделал еще один шаг и оказался возле девушки, выхватил из ее рук узел с платьями, кинул куда-то на пол, схватил за плечи и повалил на кровать, начал задирать юбку. Алаяна закричала, пыталась сбросить парня с себя, плакала, умоляла, но Григорий рвал на ней старенькую юбку и кофту на груди, желая добраться до желанного тела. Он уже сам расстегнул штаны и лег сверху, как раздался крик Пелагеи.

— Ты чего это, шалава, сюда мужиков водишь? Мы только за дверь, а ты уже ноги перед кем-то раздвигаешь?

Гришка подскочил с постели, натягивая на себя брюки.

— Чего шумишь, тетка.

— Ах ты поганец! А ну пошел вон отсюда, — закричала на него Пелагея. — Я сейчас твоей матери расскажу, как ты девку нашу портишь.

— Да пошла ты, — огрызнулся Гришка. — Она уже у тебя порченая. Ты у сыночка своего спроси, кто первым у нее был, от кого она в тягости.

Он вышел из каморки и скоро раздался грохот входной двери.

Алаяна лежала на постели, прижимая к груди руки. Ее порванная юбка была подняла до пояса, открывая самое потаенное место.

— А ты чего разлеглась, шалава. Пошла вон отсюда, — до нее еще не дошел смысл слов, сказанных Григорием.

Пелагея выскочила из каморки, Алаяна пришла в себя, поднялась, нашла свой узелок и поспешила на выход, но не успела выйти за порог дома. Из кухни в сени выскочила Пелагея с рубелем* (прим. — старинная «гладильная» доска) в руке.

— Я тебя, шалава, приютила, крышу над головой дала, одела, обула, от себя лишний кусок хлеба отрывала, чтобы тебя накормить, а ты вот так мне благодарность шлешь?

И она со всей силы ударила Алаяну, хотела попасть по голове, но девушка успела увернуться и удар пришелся по плечу, тут же отсушив ей руку.

— Ах ты тварь неблагодарная, — Пелагея все не успокаивалась, наносила девушке удары тяжелым рубелем куда придется.

Алаяна, как была в порванной одежде и босиком, выбежала из дома, Пелагея не отставала от нее, продолжая бить рубелем. На высоком крыльце Пелагея со всей силы ударила девушку по спине, от чего та запнулась и скатилась по ступеням на холодную землю. Пелагея подбежала и еще несколько раз ударила рубелем по голове и боку, а потом пнула как собаку в живот.

— Убирайся, тварь поганая.

Пелагея забежала в дом, хлопнув дверью, а Алаяна с трудом поднялась на ноги, цепляясь за стену дома, обошла его, нашла у дома оставленную кем-то мотыгу, опираясь на нее доковыляла до сараюшки. Здесь немного передохнула, потом поднялась, обтерла лицо от крови, дошла до ограды, дальняя часть которой выходила к лесу, перелезла через нее и поковыляла в сторону дома Анфисы. Одно было хорошо, что никого она не встретила, никто не видел, как она, падая и поднимаясь, плелась по лесу к дому лекарки. Живот раздирало страшной болью, от которой она падала на землю, погружаясь на короткое время в темноту. К дому Анфисы пришла уже в сгущающихся сумерках. Лекарка встретила ее с испуганным оханьем:

— Да кто же тебя так? Быстро проходи в дом, сейчас воду поставлю греть, вымыться тебе надо, вся в крови.

Алаяну трясло от боли и обиды, рыдания вырывались из груди. А еще болел живот, да так сильно, что она не вытерпела и закричала.

— Так, ну-ка быстро говори, где и что болит, — потребовала Анфиса.

Когда она успела разглядеть разбитое лицо, разодранную юбку и синяки на теле, а также текущую по ногам кровь, сжала зубы.

— Быстро раздевайся, ложись на лавку.

Алаяна только успела при помощи Анфисы доковылять до скамьи, упасть на нее, как тьма накрыла ее. Она уже не слышала, как Анфиса снимала с девушки одежду, как ругалась на тех тварей, которые сотворили такое с девушкой. А когда поняла, что Алаяна теряет ребенка, просто не смогла сдержаться и сама расплакалась, продолжая свое лекарское дело и приговаривая: «За все эти твари ответят».

* * *

Алаяна пришла в себя через день. Она лежала на широкой скамье в маленькой жарко натопленной кухне, у печи хлопотала Анфиса, о чем-то ругаясь себе под нос. Когда лекарка услышала, что девушка начала шевелиться, быстро оставила свое дело, подошла к ней, присела рядом, быстро осмотрела, потом облегченно выдохнула.

— Слава богам, выжила. А я-то уже подумала, что уже все. Сутки как мертвая лежала. Я все что могла, сделала.

— Тетушка, а что с…, - Алаяна не договорила, закрыла глаза и заплакала.

— Нет больше ребеночка. Мертвый он был уже, когда ты ко мне пришла. Кто побил тебя? Пелагея?

Алаяна не ответила, только отвернула от Анфисы лицо, чтобы она не увидела, как из глаз покатились слезы.

— И ребенок, я так думаю, Ванькин, — сказала женщина, словно знала об этом. — Твари, как есть твари. Ну ничего, отольются им еще твои слезы. За что Пелагея побила тебя?

Алаяна хотела промолчать, но Анфиса положила свою теплую ладонь на ее плечо и погладила, как когда-то ее гладила матушка. И девушка расплакалась, рассказала все без утайки. И про Гришку рассказала, как он снасильничать ее хотел. Анфиса сидела рядом с девушкой, продолжала задумчиво гладить ее по плечу.

— Может и хорошо, что ребеночка этого потеряла. Он бы тебя всегда с этими нелюдями держал связанной. Но они за это заплатят своей жизнью, не стоит об этом плакать. Что думаешь дальше делать? — спросила лекарка.

— Хочу убраться отсюда подальше, чтобы не нашли они меня больше.

Анфиса согласно покачала головой.

— Ты пока не торопись, пусть твои болячки заживут. Дай телу своему пару деньков, а потом мы что-нибудь придумаем.

Два дня провела Алаяна в доме у Анфисы. Женщина куда-то выходила днем, потом возвращалась и сидела за столом хмурая.

— Пелагея шум подняла, по селу бегает тебя ищет. Ведет себя так, словно это ты ее обидела, говорит всем, что ты сбежала от нее, наплевала на доброту ее и заботу. Гришка тоже рыщет по селу, как ненормальный, что хочет не знаю. Ванька ходит какой-то пришибленный. Анна, что соседка со старостой, говорила, что скандал был между Ванькой и Ладой, приревновала она жениха своего, даже от свадьбы хотела отказаться, но вроде помирились они, — Анфиса хмыкнула. — Эта Ладка своего не упустит, раз уж вцепилась в Ваньку, то даже чёрту его не отдаст.

Алаяна слушала все эти новости и сжимала губы. Слез больше не было, была глухая злость на всех и боль в груди. Может и права Анфиса, что нет больше ребеночка, не будет она каждый раз Ивана и его мать вспоминать, когда он на свет появится.

К вечеру второго дня, когда раны девушки немного зажили и она понемногу стала подниматься и ходить по дому, держась за стены, Анфиса накрыла ужин.

— Завтра я возьму у Игната повозку, сказала ему, что хочу в соседнее село съездить к своей крестной, которая меня давно в гости звала. Скажу, что до тепла там останусь. Все равно Игнату коняка не нужна, только и знает, что на печи лежит. Вот на его повозке и отвезем тебя к сестрице моей. Она далеко живет отсюда. Пелагея даже и не подумает, что я могу туда поехать.

— К сестре?

— Да. Рада — моя родная сестрица, на три года меня старше. Ох и красавица она была, все парни села вокруг нее вились. Мы с ней рано без родителей остались, она для меня как мамка была. Жили в этом доме. Когда мне шестнадцать исполнилось, увез ее из села в свой городок залетный молодец, там вышла за него замуж. Я через год за своего Семена вышла замуж, но он погиб через месяц. Его родители выгнали меня из своего дома, вот я и вернулась в наш дом, живу здесь одна. И Раде моей не повезло в жизни, утонул ее муж через два года, деток от него так и не родила, замуж больше не вышла, так и живет, как я одна, людей лечит. Это нам от нашего прапрадеда знания достались. Пелагея — наша двоюродная сестрица. С Радой она давно отношений не поддерживала, всегда завидовала ей, красоте ее. А оно вон как обернулось.

Анфиса тяжело вздохнула, о чем-то задумалась. Алаяна не стала больше ни о чем спрашивать, просто сидела молча рядом и думала, как ей жить дальше.

После ужина женщины сложили с собой в дорогу кое-какие вещи, лекарка дала Алаяне кое-что из своей одежки, уже поздно вечером они легли спать. Рано утром Анфиса сходила за телегой к соседу, в нее спрятала Алаяну, накрыла мешками и сеном, и выехали неторопливо из села. Никто не заметил в сене девушку. Даже проскакавший мимо Гришка тоже не заметил, хотя разыскивал Алаяну по всему селу.