Глава 25

Агата

Муса ничего не говорит, только обнимает крепко-крепко, гладит по волосам и размеренно, глубоко дышит. Я стискиваю его рубашку пальцами изо всех сил, впиваясь. Словно он — моя единственная опора.

— Она была лучшей! Мне будет ее не хватать..

Никакие слова не способны уменьшить боль от потери, Муса и не старается сказать ничего. Ни выразить соболезнования, ни произнести, что со временем станет легче. Или что-нибудь еще из той оперы «дай бог нам пожить столько», «она свое отмучилась» и коронное, депрессивное: «все мы там будем».

Чувствую себя сиротой.

Странное дело, родители еще живы, но я — сирота.

Это ощущение ничем не перебить. Я даже видеть не хочу загорелые лица родителей, а если еще услышу слова досады отца, что им пришлось срочно менять свои планы, боюсь, что не выдержу и облаю их с ног до головы.

Пусть лучше уже отдыхают. Один черт, они не успеют вернуться.

Похороны уже завтра, мне нужно собраться с силами, отдохнуть, сделать хоть что-то, но руки не поднимаются.

— Ты справишься, — еще крепче обнимает Муса, откидывается в кресле так, что я распластываюсь по нему кошкой. — Я в тебя верю.

— Я бы справилась, если бы она была жива. Звучит, как бред. Но я знаю, что она — моя опора. Всегда ею была…

— Нет, не бред. Понимаю. Поплачь.

— Завтра еще целый день плакать. Когда слезы кончатся?

— Когда ты закончишь грустить. Когда отпустишь со светлым сердцем, слезы перестанут быть горькими и станут слезами облегчения.

— Значит, никогда. Я никогда не перестану грустить!

Муса не поправляет меня дурацким: никогда не говори никогда. Он вообще меня не поправляет в слезливых жалобах и обрывках фраз, которые я говорю вслух, но не для него, а для себя. Говорю вслух все то, что сказать не успела. Хотела, но не успела. Думала, в запасе много времени и считала, что мы будем друг у друга долго-долго, всегда.

А еще бабушка мечтала дожить до правнуков и поднять рюмочку на моей свадьбе с нормальным мужиком, а не пиздюком, который меня не достоин.

Герман, кстати, ей не нравился, в отличие от моих родителей, которые сожалели, когда наш брак распался. Но бабушке хватило такта не навязывать свое мнение и позволить мне жить свою жизнь, а ведь могла бы она встряхнуть меня хорошенько и дать подзатыльника? Могла, конечно бы… Но не стала. Она просто была рядом со мной, в любой ситуации. И это ценно больше всего. Поэтому я не чувствую в себе сил и возможности двигаться дальше. Не вижу того, кто будет той самой неизменной и постоянной величиной в моей жизни.

Потерялась, как щепка в океане.

Вот только Муса удерживает, чтобы не смыло окончательно очередной волной слез.

Может быть, это что-то значит…

***

Муса

Наплакалась, моя девочка, и уснула. Держится за меня так крепко, словно оторваться страшится, боится остаться одна. Да и у меня не хватает наглости, чтобы уйти сейчас, когда я так нужен. Осторожно перекладываю ее на кровать и вытягиваюсь рядом, солдатиком.

Пялюсь в потолок.

Снова без сна…

Которую ночь подряд?

Едва смежив веки, чувствую, как Агата шевелится беспокойно, ищет тепло.

Надеюсь, меня ищет. Притягиваю к себе поближе, она опускает голову на плечо, обнимаю.

Сердце пропускает удар и начинает урчать моторчиком от близости Агаты. Внутри светло и хорошо становится, словами не передать. Даже глазам чуть-чуть горячо стало.

— Ты еще не ушел? — удивляется.

— С тобой буду. Спи, — целую ее в лоб.

Пожалуй, этот поцелуй — самое целомудренное, что я мог бы с ней сделать, желания никуда не делись. По-моему, у меня постоянный стояк на эту женщину, неважно в каком она состоянии — на марафете или затюканная, строгая или расслабленно игривая. Заплаканная, с мокрым носом, или ослепительно красивая… Подавленная или безжалостная в своих словах и желании защититься от потерь и боли.

Во мне бушует ярое желание укрыть ее от всего. Если бы я мог защитить ее от потерь.

И по-хорошему, надо с ней порвать.

Не ходил же к ней несколько дней.

Да, присматривал, но не приближался, обет себе дал.

Думал, так будет честно по отношению к этой девочке, которая хочет не просто секса, но жаждет любви, а я дать ей этого не способен. У меня нет такого права и, что хуже всего, вообще нет возможности испытывать такие чувства.

Но как порвать с ней в такой момент? Убийство беззащитного слепого котенка — и то гуманнее!

Поэтому я остаюсь, но в желаниях себя подрезаю, конкретно.

Усмиряю похоть, ловлю эмоцию от другой войны, не только от бешеного секса.

Хотя от секса бы я не отказался, и когда Агата забрасывает на меня ножку, становится совсем невыносимо чувствовать жар между ее ножек — такой запретный и желанный, хоть сразу ртом туда ныряй и пристраивайся к источнику. Лизуном решил заделаться? Но я бы ее порадовал сейчас, просто от души, без всяких ответных условий баш на баш.

— Я тебя хочу, — бормочет сонно и приподнимается на локте.

— Нет, не хочешь. Ты хочешь найти повод получить ощущение, что жива, и потом с чистой совестью сказать, что я — подлец, которому только бы поебаться.

— А это не так? Ты не только поебаться пришел? У тебя стоит!

— На тебя постоянно стоит. Но я не раб своему члену. Спи…

В ответ Агата вдруг меня седлает и трется провокационно об елдак, елозит по нему так, что вой… Зло и отчаянно доводит меня почти до срыва, до сбитого дыханий, когда совсем в край…

С трудом выдерживаю сладкую пытку, переполненные яйца ноют.

— Ясно. Ты просто меня не хочешь. Понятно! Я же не при красоте, — фыркает она и отползает, мигом свернувшись калачиком, спиной ко мне.

— Я тебя пиздец как сильно хочу, но не могу себе позволить тебя обидеть сейчас.

— Обидь. Сделай такое одолжение.

— Молчи, дурная, — отвешиваю шлепок по заднице, грею на ней ладонь.

— Ты меня в попку хотел…

Блядь, что творит, а? Мучительница!