14
…я подыхаю на самых высоких оборотах…
Выжимаю газ до упора и стискиваю крепче руль.
Все мое тело сотрясает мелкая беспорядочная дрожь. Сердце где-то в глотке гремит. Уши закладывает. В висках с такой силой долбит, что перед глазами плывет. Но я отвожу большой палец и, нащупывая нужную кнопку, увеличиваю громкость матерной хренотени, которую сам же называю музыкой. Пытаюсь избавиться от навязчивого вала мыслей, но чердак никак не отключается.
«Ух, какие рабочие губки…»
Кроме водки никакую дурь не глотал, а состояние, будто конкретный передоз поймал.
«Там… Во время квеста… Кто-то поцеловал меня…»
Торможу дыхалку. Максимально цепенею. Веду счет до десяти — получается хреново. Даже на это не способен. Мозг будто раздробило. Сдаваясь, медленно и крайне натужно тяну сквозь стиснутые зубы кислород. С трудом сглатывая, проталкиваю сердце из глотки обратно в грудь. Но и там оно тарахтит, как галимый обломок реактивного самолета. Ходит с такой силой, что ребра выламывает.
«После того, как какой-то козел трусливо украл мой первый поцелуй, мне уже ничего не страшно…»
Первый… Первый…
С силой смыкаю веки и дергаю головой. Распахивая глаза, тем же невидящим взглядом смотрю на то, как тачка стремительно жрет трассу. С каким-то безумным отрешением осознаю, что если не сброшу скорость, размажу по асфальту не только резину, а, вполне вероятно, и собственное тело.
Похрен.
Едва вошел тогда в те проклятые джунгли, башню снесло. Забывая о первоначальном плане, сходу рванул по встроенному в часах маяку за Любомировой. Топил опасения, что шею ей там сверну. Но все равно мчал на всех парах, как одержимый. А когда ступил в темноту, уловил ее дыхание, поймал ноздрями запах… Унесло. Мозги напрочь отрубились. Совсем по другим инстинктам двинул. А они кричали трогать ее, поглощать, брать в захват… Брать все, что можно. Все, что нельзя. Сломать все запреты. Запятнать. Испачкать. Испортить.
Не человеком себя ощутил. Истинным зверем.
Когда Варя отталкивала, злило до бешенства. Когда же поддавалась и отзывалась… В груди что-то трепыхалось, стенало, ныло до боли и горело огнем.
И не остановился бы, если бы не помешали. Нет, не остановился…
Вынырнул из той темноты, как из адского морока. Сердце затяжным ходом неугомонно рвало грудь, но голова моментально заработала. Все показалось каким-то сюрреалистичным бредом. Потому и запретил себе это мусолить. Открестился, и все. Да только Любомирова… Не ожидал, что тему эту поднимет. Раз, другой… Скорее умру, чем признаюсь, что целовал ее. Скорее умру… На хрен.
Первый… Первый…
Прикрывая веки, дергаю рукой прилипший к шее ворот футболки. Душит. Дышать не дает. В глотку словно ежей натолкали, а на грудь бетонную плиту свалили.
«Я с пьяными не катаюсь…»
Сука.
На хуй все.
Я должен ее забрать оттуда… Забрать.
На хуй.
«Тебе это нравится? Причинять людям боль…»
Заторможенно моргаю, слабо реагируя на приближающиеся огни курсирующего по встречке автомобиля.
Рвущую басы композицию прерывает входящий звонок. Даже стандартная айфоновская пищалка не сразу проходит инициализацию в моем сознании. Реагирую на обрыв музыки, частоту и шум собственного дыхания, протяжный сигнал встречной машины, и лишь секунды спустя догоняю, что кто-то долбит на мобилу. Резко вильнув рулем в сторону, возвращаюсь на свою полосу. На автомате подбиваю пальцем поворотник, съезжаю за боковую линию и плавно выжимаю тормоз.
После остановки делаю еще два глубоких вдоха, врубаю аварийку и только после этого принимаю вызов.
— Где ты, блядь, находишься? — летит по салону злой и встревоженный голос Чары. — Я третий раз набираю.
Чертов математик.
— Домой еду, — ровно отбиваю я.
Пауза. На заднем фоне что-то трещит. Я вслушиваюсь, а он молчит.
Сука, спроси меня… Мать твою, просто спроси…
— А Любомирова?
— Кстати, о ней, — как можно спокойнее выдыхаю я. С полным равнодушием продолжаю: — Можешь ее забрать?
— Откуда?
— От Самира.
— Что? Ты… Ты… Ты, блядь, оставил ее в этом наркопритоне? Ты, мать твою, совсем ебнулся?
— Ебнулся. Все?
— Все!
Яростно переводим дыхание.
— Едешь за ней? Или мне Тохе звонить? — упрашивать не собираюсь. — Не надо меня, на хрен, сечь. Сам как-то справлюсь.
— Чё ж ты сам не поедешь, если, сука, так переживаешь?
— Ни о ком я, блядь, не переживаю! Ясно тебе?! — выхожу из себя. — Просто… Просто назад ее надо… Просто надо вернуть ее домой.
— Угу, — хмыкает и еще что-то неразборчивое бормочет.
- Едешь или продолжишь ебать мне мозги?
— Уже сажусь в машину, — буркает и отключается.
Как только звонок завершается, секундную тишину взрывает музыка. Вздрогнув, тянусь, чтобы убавить звук. Резко выдыхаю и вовсе ее выключаю. Еще раз планомерно перевожу дыхание и завожу мотор. Бью пальцем по аварийке и выскакиваю на трассу. Выскакиваю — громко сказано. До самого дома двигаюсь черепашьим ходом.
И все равно еще ждать приходится.
Успеваю две сигареты высмолить до того, как во двор заезжает внедорожник Чарушина. Третья неподожженной выпадает у меня изо рта.
Эмоции, которые я, мать вашу, только притопил мнимым похуизмом, толчком из нутра выбрасывает, едва из машины выскакивает эта чертова сводная сестра. И все. Я больше не способен их контролировать.
Подрываюсь на ноги, будто это поможет выдержать удар… Нет, ни хрена я не выдерживаю, когда вижу, в каком она состоянии. Зареванная, растрепанная, колени содраны, на руках кровь… В выжигающей мой ебанутый мир истерике несется прямиком на меня.
Я к этому оказываюсь попросту неготовым. Организм надрывно работает. Каждый мелкий механизм со скрежетом и судорожным биением выполняет свою работу. Но… Лучше бы я в ту же секунду сдох.
На хуй мне этот мир?
— Ненавижу тебя! — орет Любомирова и лупит меня ладонями в грудь. — Все из-за тебя! Ненавижу!!!
Когда я додумываю, что там могло произойти, по моему телу такая дрожь прокатывает, кажется, что натуральным образом кожу сдирает. Да я подыхаю на самых высоких оборотах! Но спросить ее не могу. Язык от нёба отлепить не получается. С трудом удерживая лезущие из орбит воспаленные глаза, молча наблюдаю за этой истерикой.
— С тобой нельзя дружить, — захлебываясь слезами, оставляет на моей белой футболке кровавые отпечатки. Их я вижу, ударов не ощущаю. — Тебя невозможно любить! Ты ужасный, бессердечный, эгоистичный ублюдок!
Слышал, что слова могут ударить сильнее кулаков. Слышал, но не верил… Выкручивает нутро. Выскабливает со скрипом и звоном. До жгучего вакуума. До одуряющей боли.
Что за хрень? Что за напасть? Что за… Почему так больно?
Ловлю ее запястья. Безотчетно сжимая, не слышу, что дальше кричит. На кровь смотрю, будто впервые вижу. Ее руки, ее тело… В крови. Запятнана. Она.
…ОНА…
— Пусти меня! Пусти!
И я отпускаю.
— Довел меня до слез? Доволен, правда? Правда?
Сглатываю и, словно немой какой-то, сдавленный звук выдаю. Даже если бы по морде мне залепила, не отреагировал бы… Сейчас нет.
— Что здесь происходит? — бьет по ушам голос мачехи. — Господи, Боже мой!
Если бы я мог так же заорать…
— Варенька! Что случилось?
Зато Любомирову клинит. Замолкает резко, даже рёв свой сворачивает… Только губами дрожит.
— Да объясните же мне, что произошло? — маячит сбоку еще одно светлое пятно.
Так я их воспринимаю, чтобы собственным дерьмом не удавиться.
На хуй.
— Я упала, — шелестит Центурион.
Так тихо, словно за минуту казан горячей каши заглотила. Только сейчас замечаю, что голос у нее сорван.
Когда случилось? Здесь? Или там?
Мать вашу… Мать…
— Как же так? Руки, ноги… Господи, пойдем скорее в дом…
Они уходят, а внутри меня будто какой-то сгусток отрывается. Он пульсирует, огнем горит и мечется по всей грудной клетке. Не могу решить: рад я тому, что Любомирова ушла, хочу пойти за ней или броситься обратно за город, найти ублюдков…
— Не спросишь? — врывается в помутненное сознание голос Чарушина.
— Мне насрать, — долблю по инерции.
Иду до финала. И давлюсь своими же словами. что-то из нутра вырывает. Кашляю, едва кровью не харкаю.
— То, насколько тебе насрать, видно, если что, — цедит этот придурок, пока я дỳшу выплевываю. — Именно поэтому я расскажу, — и замолкает.
Из меня же какой-то дьявол лезет, не иначе.
— Ну? — тороплю не я, он.
— Когда я приехал, два полуголых нарика гоняли твою Любомирову по парковке.
Я вдыхаю.
Глаза выжигает. Грудь по периметру мелкой колючей рябью трясет. Уже не скрываю. Не получается. А Чара, сука, молчит.
— Ну?
— Она упала. Сбила в кровь руки и ноги. Один из этих пидоров еще и проволок ее по асфальту, — делится с душедробильными паузами.
— Это все? — каждое слово все еще дается с трудом.
— А этого, мать твою, мало?
Похуй на его крик, на его эмоции… Я свои продохнуть не могу.
— Я думал, они ее… — закончить не получается. что-то валится внутри. Грудой подпирает внешние стены. Собрать бы… На хуй. Моргаю и, в попытке избавиться от долбаного жжения, давлю пальцами на глаза. — Ты убил их?
Чара хмыкает и сердито сплевывает.
— Слегка отметелил.
— Я их убью, — не рявкаю, как обычно, а решительно выдыхаю эти слова.
— Уймись, Бойка! Сегодня, блядь, просто уймись, — выбивает из пачки две сигареты. — Завтра подумаем, — одну из них мне протягивает. Зажимаю ее губами и приземляюсь задницей ровно на то же место, которое занимал, до того как Чарушин привез Любомирову. Артем опускается рядом. — Скажешь что? — смотрит на меня после двух долгих затяжек.
— Похуй все, — выдыхаю я.
— Ну да, ну да…
Срывается ветер, подхватывает с клумбы мелкую крошку и какой-то сухоцвет — и все это яростно бросает мне в рожу. Будто сама природа против той херни, что я горожу, протестует. Я не сопротивляюсь. Даже не жмурюсь. Опуская взгляд, глубоко затягиваюсь.
— Нажраться бы и поебаться… — дальше кого-то обманываю. Молчу. Выдерживаю паузу, прежде чем выдохнуть вместе с никотином то, что по-настоящему рвет нутро: — Разнесу этот притон. С землей сровняю.