Глава 35.
Демид Григорьев (Гриша)
Сижу в бане с пацанами и сердце ноет от тоски. Знаю, что надо завязывать убиваться по ней, но завязать не могу... Потому что это моя Маруся. Потому что, блин... Люблю я её бесконечно. Даже больше, чем люблю. Мне докладывают, что с ней все в порядке. Она живёт спокойно, дальше я не лезу. Не могу так глубоко нырять, это было бы подло с моей стороны. Я и так постарался на славу.
Теперь... Дело за малым. Убить Алмаза, засадить за решётку Ветра. Так и я буду спокоен, и за ним на зоне мои люди присмотрят. Машка будет знать, что он жив. Идеальный вариант... Но отчего-то мне кажется, что и на этот мой поступок ей далеко насрать.
Наверное, даже если я ей звезду с неба достану, она меня не простит.
И в этих мыслях с перерывами на полное безоговорочное отчаяние проходит ещё некоторое время...
Я упиваюсь только тем, что планирую сделать с Алмазом. Меня сильно напрягает, что Рус и парни в это вмешиваются, но я искренне надеюсь, что они будут держаться подальше и не пострадают.
Впервые я чувствую, что хочу сдохнуть.
Это бы решило все проблемы. Все муки совести, всю боль внутри, от которой каждый день жжёт, как напалмом.
Это не просто надежда на то, что прекратится моя жизнь, но и на то, что и Машка наконец станет свободной. Я ведь знаю, что у неё никого не было за это время. Давно бы доложили... Но она всегда одна... Куда бы не ходила. По врачам, в рестораны, на прогулки. Всегда в гордом одиночестве. Не представляю насколько сильный у неё стержень, раз даже я, двухметровый амбал, периодически встречаюсь с друзьями, чтобы не загнуться от тоски по ней, а она – нет. Она всё переживает одна.
Перед операцией со спецназом звоню ей ещё несколько раз, убеждаясь, что так и нахожусь в её чёрном списке. Всё ещё персона нон-грата...
Перестрелка. Взятие подозреваемых. Убеждаюсь, что Рус в безопасном месте, делаю пару шагов в гостиную Алмаза и вижу его, делающего попытку завалить Ветра. Я сам себе обещал. И будет здорово, если отъеду наконец. Всё у неё есть. И деньги, и особняки, и машины. Не пропадёт. Поэтому, не долго думая, я заслоняю собой её папашу и ловлю пулю в грудак.
Я сразу понимаю, куда прилетело. По острой пронзающей боли за рёбрами, но когда Рус спрашивает, ответить не могу. Вообще ничего не могу. Потому что начинаю уплывать туда, где хорошо. Она меня манит. Гладит по лицу. Улыбается. Я знаю, что её в реале не существует, но когда ты без сознания и видишь такое… Тебе не до той жизни, где тебя окружает лишь пустота и боль.
«Целуй меня, Верзила... Ты такой большой...».
Дюймовочка, блин, моя... С синими, как море, глазами.
– Я с тобой, Верзила. Давай, держись. Прошу тебя, держись. Оно того не стоит. Там ничего интересного, я там был...
Ошибаешься, брат... Только здесь и интересно. Только здесь, где она снова со мной…
« – Дëм... Посмотри на меня. Поцелуй. Обними. И не уходи сегодня. Переночуй со мной, прошу тебя...
– Да хоть каждый день... Ночевать с тобой... В доме поменьше, где одна спальня на двоих. Угу?».
Машкин смех парализует. Она почти никогда со мной не смеялась... Только над моим отчеством. Это был не милый смех, скорее, просто... Издевающийся, но даже он влиял на каждую клетку моего организма. Это безумие – настолько кого-то любить. Особенно когда не взаимно. Но, видимо, это моя судьба. Забери меня, Машка. Забери туда, где и ты меня любишь. Я уже вообще не хочу здесь оставаться. Мне не нравится этот холод. Это разрывающее нутро чувство. С виду я скала, а внутри... Меня размазало, Маш... Забери...
– Демид, ты отцом будешь, просыпайся, мать твою! Демид!!!!
***
Я открываю глаза в палате, вновь размазанный по кровати. Прибегает медсестра. Приезжает Рус. А у меня внутри как были ошмётки, так и остались. Ничего не изменилось.
– Демид, ты как?
– Да, норм, брат... – потягиваюсь я, разрабатывая руки, нашпигованные катетерами. – Всё гуд, встану.
– Слушай... Надька говорила, что видела Машку здесь, но я думаю, ей приснилось.
– Чего?
– Ну, когда ты словил клинику. Якобы она тут была, не знаю...
У меня внутри всё сжимается. Что за издевательство? Если была, а хрена тогда свалила и бросила меня? Подыхать?
Помню, что Рус кричал, но мне кажется, мне это приснилось. Не может быть правдой. Бред.
– Да не было её здесь. Надька просто романтизирует. Знаешь же её. Ей всегда видится любовь, даже там, где её явно нет.
– Блин, Демид, я так рад, что ты очнулся.
А я нет... Но промолчу об этом, как обычно…
– Надя там как? Наверное, тебе надо к ней? Всё-таки беременность...
– Ну ты не гони меня, чë ты, Гришаня? Она же меня первая спрашивать за тебя и будет! Давай с тобой немного хоть поболтаем... Болит?
– Ноет. Немного.
– Врачи говорят, ты – счастливчик...
– Врачи хуёво лечат. Сердце как болело, так и болит. Дайте хоть таблетку от этих болей, что ли... Мудилы.
– Заживёт. Скоро с Герберой к тебе приедем. Готовься. Залюбит по-полной. Она меня на рынок уже гонит.
– Нахрена?
– За фруктами и ягодами. Говорит, полезно для сердца.
– Не, брат... Это не для меня.
– Блин, ты чё, обидится же. Просто примешь, потом отдашь кому-нибудь. Там есть дети, я видел.
Блядь... Опять он про детей.
Ещё полчаса мы пиздим обо всём и ни о чём, после чего он уезжает, а я зову медсестру. Потому что всё нутро разрывает от желания узнать, правда ли это… Вдруг?
Поэтому, передав той две пятитысячные купюры, прошу её спуститься к охраннику и запросить видеозапись с камер. Она вроде как соглашается, а я чувствую, что меня нехило штормит от этого.
Если была здесь...
Если реально была, значит, не всё потеряно...