Глава 44.

Мария Ветрова/Григорьева (Маруся, Манюня)

– Повтори... Маш, ещё раз повтори, – он разворачивается и смотрит на меня своими зелёными глазами, прижавшись лбом к моему. Мне кажется, его всего трясёт от переизбытка чувств от услышанного. – Пожалуйста...

– Я тебя люблю, Верзила, – улыбаюсь я, касаясь кончиком носа его грубой щеки, обнимая его при этом за крепкую шею. – Иначе бы не вернулась. И не оставила бы ребёнка. Ни за что бы не оставила, если бы не любила. Но он твой. Поэтому и его я люблю.

– Машка... – Демид жмёт меня к себя и терзает мои губы своей щетиной. – Знаешь... Как я долго... Ждал этого...

– М-м-м... Я давно хотела сказать, но мучила тебя нарочно, – отвечаю я честно.

– Моя любимая стерва. Как же я тебя обожаю... Как я, блин, нашёл тебя... Ты будто специально меня всё время провоцировала.

– Помнишь, я сказала, что ты мне понравился, когда я тебя увидела? – спрашиваю, ухмыляясь.

– Помню.

– Это было с окна моего дома. Ты приехал, я смотрела. Я подумала, что ты какой-то... Интересный. Крупный, симпатичный, деловой. Но... Было в тебе и что-то отталкивающее. Противное. Мне хотелось тебе грубить, – признаюсь я, испытывая такой ворох чувств, от которых грудь распирает в разные стороны. У меня столько эмоций к нему. И все они амбивалентные.

– Ну вот всё и встало на свои места, – ржёт он, как ненормальный.

– Что?

– Это не я тебя выбрал. А ты меня. Дурочка...

– Ну... На твоём месте я бы не была так уверена... Ты, конечно, парень видный, но... Я не хотела с тобой быть. Наоборот... Демид, я тебя... Боялась.

– Ты всегда так нападаешь на тех, кого боишься? – посмеивается он, вскидывая вверх свои густые брови.

– В десятку. Всегда. Отец учил. Если боишься кого-то, напугай его первым.

– Сильно и логично. Ветер, конечно, не мой кумир. Но это дело...

– Ну вот... Как-то так.

– Ты скучаешь по нему? – спрашивает, очевидно, уловив ноты моего настроения.

– Мне кажется, нет, – с грустью отвечаю я. – Наверное, я – хреновая дочь, но чувство, будто он сам во всём виноват. А ещё, знаешь, Дëм... Что он меня не любит... Как ребёнка не любит.

– Как тебя можно не любить?

– А если бы у нас была девочка... Ты бы так же воротил нос?

– Ты шутишь, да? Я бы в ней души не чаял. Что за глупости? Я люблю ребёнка, потому что он с тобой. Я никогда не хотел детей. Я хотел с тобой.

– Ладно, убедил... – улыбаюсь я. – Дëёём...

– М?

– Ты только не предавай меня больше. Если предашь, я тебе воткну нож прямо в спину, – угрожающим тоном говорю я, на что он усмехается в ответ.

– Угу. Кровожадная ты моя. Засыпай... Малыш что?

– Пинался пару минут назад... Сейчас уснул...

– И ты давай, закрывай свои чудесные синие глазки. Спи...

Я засыпаю у него на груди, вслушиваясь в размеренный стук его любящего сердца. Всё-таки Григорьев умеет любить. Пусть не так как другие, но умеет.

Накрывая меня своей широкой ладонью. Действительно проверяет ночью дышу ли я, а ещё, чтобы я не лежала на животе. Если хоть немного склонюсь – переворачивает меня обратно. Это очень мило. Да он вообще самый милый Франкенштейн на свете... Я таких раньше не видела. Вроде машина для убийств, но такой ванильный. Такой, блин, нежный со мной.

Мы просыпаемся ранним утром, завтракаем и возвращаемся обратно домой.

Душа отдохнула, тело тоже... Вообще мне нравятся такие места. Где тихо, нет лишних глаз, а он знает меня на все сто процентов. Заботливый мой мужчина. Готовый ради меня реально на всё. Теперь я уверена. Раз он сам же изменил правила игры и вышел из этой цепочки только ради меня. Значит, что-то я для него всё же значу...

Уже дома я занимаюсь обычными привычными делами, но изредка, когда душе приспичит захожу в детскую и просто стою там минут по пятнадцать, рассматривая место, где мы будем растить его. Где он будет спать. Отдыхать и так далее. Странно представлять это. Потому что этот человек навечно нас с ним свяжет. Даже если мы раздерёмся через год. Возненавидим друг друга, он всё равно будет нас связывать. Наш Адам. Почти первый человек на Земле и в этом доме... Первый малыш.

– Маааш, пойдём ужинать, – зовёт Демид, зависнув в дверях. Да, я расчувствовалась и шмыгаю носом, а он замечает. Тут же идёт ко мне и прижимает к себе. – Ты чего, маленькая? Не плачь только, ага? Расклеилась? – издевается он, повторяя мои слова недавно сказанные ему.

– У меня просто гормоны, я уже говорила.

Демид улыбается и поднимает меня на руки.

– Идём ужинать, моя гормональная бомба...

Вздыхаю. Обняв его за шею полностью расслабляюсь в его руках. А он усаживает на стул и начинает кормить, потому что есть я, как обычно, не хочу. Ничего кроме фруктов и овощей. Но он не унимается. Никогда не унимается.

– Давай. Давай. Он там большой. Ему надо мясо.

– Не надо ему мяса. Он и без него всё получает.

– Ага, из тебя высасывает, а у тебя гемоглобин низкий. Ешь говядину, сказал! – рычит он на меня, а я показываю язык и отворачиваюсь.

– Нифига я не буду есть, особенно по твоей указке, Великан!

– Блин, Машка. Я в тебя щас насильно запихаю!

– Привык насильно пихать, не отвадишь теперь, козлину!

И снова у нас в доме противостояние, после которого я сижу у Демида на коленях и он, считая до десяти, толкает мне рот по кусочку мяса, наблюдая как я его проглатываю.

– Ну что? Хватит с меня мучений?

– Да я о тебе забочусь... Хочу, чтобы ела. Чтобы была здорова.

– Я и так здорова, – парирую я в ответ.

– Машка... – выдыхает он. – С тобой ещё хуже, чем на войне. Ты как ядерная бомба. Никого не щадишь.

– Нет, глупый. Я как точечная боеголовка. Не щажу я только тебя одного...