Глава 6.
Демид Григорьев (Гриша)
Знаю, что было больно, но характер нужно время от времени засовывать в жопу, или туда засунут что-то другое. Так унизить меня в глазах каких-то Алмазовских шестёрок, это надо не иметь ни капли воспитания. При том, что я весь день провозился с документами её отца и базарил за него со знакомой крышей, чтобы его хотя бы сейчас не трогали.
Проклятие. Меня так уже сто лет никто не бесил. И даже порка не успокоила. Не смог добить и до шести. Вот настолько перед ней стелюсь. С учётом того, что будь она мужиком – пристрелил бы, скорее всего.
И ведь не поняла она нихера. Даже не поняла, что опасно. Ветер не один раз ей про Алмаза и этого Тамирчика рассказывал. Так нет. Попёрлась. Напялила эту блядскую тряпку. Словно специально решила меня спровоцировать.
Хожу по террасе и курю, курю, курю. Не могу успокоиться. Даже руки дрожат, хотя был уверен, что заслужила, а теперь мне её жаль. Какого вообще чёрта?
Иду ужинать и зову её. На удивление, она выходит сразу, но вижу, что ей до сих пор больно. Глаза зарёванные, смотрит в пол и не разговаривает.
– Я так полагаю, в ресторане поела и даже запила?
Она стыдливо молчит и пьёт лишь воду. В глаза не смотрит. Боится снова разозлить, а сейчас как нехуй делать. Неужели научилась? Ну надо же…Удивила. Очень…
– Маша. Тебе сейчас нельзя с теми людьми встречаться. Твоего отца прессуют. Он сейчас слабое звено. А ты под моей защитой. Этот сосунок пустит слух, но для тех, кто этого ещё не знает, ты – мишень. Поэтому сиди дома некоторое время. Поняла?
Она кивает, сжимая челюсть, а я рассматриваю её, пока жую мясо.
– Иди в душ, смой с себя весь этот боевой раскрас. Потом иди ко мне. Раздевайся и ложись в кровать. Поняла?
Синий взгляд сменяется жестоким волчьим оскалом. Так и сверлим друг друга, сидя напротив.
Девчонка уходит, а я уже представляю, как мы снова будем драться в постели. Тоже моюсь. Снова курю. Стою на террасе и думаю о том, что решить проблемы Ветра полбеды... Придётся изворачиваться. Менять планы... Так нужно ведь ещё эту дурочку уберечь. Она же где не надо лезет, словно у неё девять жизней, а не одна...
Возвращаюсь в комнату, а она лежит, отвернувшись лицом к стене. Закуталась под одеяло. А когда я раздеваюсь и ложусь к ней, матрац прогибается, и она буквально скатывается к моей груди.
Я провожу ладонью, проверяя всё ли сняла, а она вздрагивает.
– Как твоя попа? Болит? – спрашиваю, шепча на ухо. Хочу, чтобы она с меня текла, ненавижу сухие пёзды. А в том, что она умеет охуенно течь я уже убедился. Я глажу её и разворачиваю к себе. Обхватываю ртом налитый сосок и тут же делаю его покрасневшим. Дурю, больше, кажется, себя мучаю. Хотя она старается сдерживаться, но у неё нихрена не получается. Она вместе со мной заводится. Поскуливает. Сжимает кожу на плечах. Просовывая руку ей между ног, понимаю, что прав. Она вся сжимается, пока я трогаю и чувствую, как при нажатии она выделяет для меня свой секрет. Размазываю по промежности, ввожу внутрь палец, и она всхлипывает. – Ты поняла, что была не права?
– Я поняла, что ты конченая сволочь, – бурчит она, а я смеюсь.
– Опять ты за своё, Маруся... Когда научишься меня понимать? Уважать? Мало тебе...
Глажу её покрасневшую задницу, а она шипит. Змеище, блин, подколодная.
– Встань на четвереньки... Давай, – подгоняю её и силой продавливаю поясницу. Зарываю мордашкой в постель. Придавливаю жёстко и плотно, а сам еложу членом между её стройных ног.
– Уже не так больно будет. Расслабься.
Начинаю входить и дурею, как в ней тесно, как горячо, как хорошо. Наблюдаю, как принимает меня. Как дрожит. Как вцепляется руками в простынь. И как издаёт жалобный писк, когда вхожу до упора и осваиваюсь.
– Привыкла? – спрашиваю, но она молчит. И я начинаю её драть. Обхватывая тонкую талию, сжимаю и трахаю так, что наши пошлые звуки должны быть слышны на улице. Она хнычет, скулит, завывает. А я жду криков о пощаде, но их нет. А раз нет, значит, всё терпимо.
Останавливаюсь и переворачиваю девчонку на спину. Дышу как зверь, смотрю на неё. Пиздец она меня вставляет. Этот взгляд, полный и ненависти, и похоти одновременно. Вот откуда такой? Порочный, дикий. Невозможный…
Обхватываю за скулы и вглядываюсь в синие глаза.
– Тебе нравится со мной ебаться?
Не знаю откуда такая прямолинейность.
– Нет.
Улыбаюсь, как псих. Трогаю между трясущихся ног и чувствую, как течёт. Просовываю руку между нашими лицами и разглаживаю по пальцам прозрачную смазку.
– Это твоё. Знаешь, о чём говорит?
Она пыхтит от злости, а я опускаюсь вниз. Целую живот, поглядывая на неё, и у неё на лице сплошная паника. Одним вторжением языка к её промежности и пульсирующей точке заставляю её застонать. Она примыкает к матрацу и вцепляется пальцами в простынь.
– Нет, нет, нет, Демид, прекрати. Демид, хватит... Остановись.
– Вкусная ты, Манюнька. Течёшь от меня, врушка.
Она дышит часто-часто, живот дрожит, приподнимается, а когда я втягиваю в рот её клитор, Машка и вовсе ставит пятки мне на спину и протяжно визжит.
– Ах... Демид... Демииииид...
Вставляет её это сахарное лобызание. Ну ещё бы, блядь. Не должен мужик такой вредной бабе пизду лизать, а я остановиться не могу, какой бы стервой не была. Даже не сосался с ней ни разу. Да я в принципе не любитель в дёсна долбиться. Не припомню, когда в последний раз целовал кого-то... Лет в девятнадцать, походу... И то, чтобы охотнее дали. А потом понеслось. Деньги, власть, бабы сами ноги раздвигали.
А эту, сука... Всю вылизать хочется. С ног до головы.
Но долго и не приходится. Она кончает. Языком чувствую всё, что хочет скрыть. А пульсация между ног, её оцепенение, дрожь, влага... Вкус... Говорят о завершении...
– Признаешься, что тебе хорошо?
– Признаюсь, что желаю тебе смерти, – на последнем издыхании заявляет. Отдышаться даже не может после оргазма. Вредина.
– Ты – моя женщина, – я ложусь на неё и вставляю член в до одури мокрую промежность. Делаю мощный толчок, прибивая к матрацу хрупкое тело. – Все будут это знать. Никто и пальцем не тронет. Давай мириться…
– Ненавижу тебя.
Блядь, как она смотрит, а. Как будто яд под кожу вгоняют. Что за баба? Самка гепарда, блядь.
– Мне нравится, когда ты кончаешь со мной, мне это льстит...
А ей, похоже, нет. Она ненавидит своё тело за это. И мне это только в кайф. Медленно её трахаю, рассматривая. В глазах её тону и поясницу всю сковывает. Обхватываю тонкие запястья, прибивая над головой. Целую упругую роскошную грудь.
И она снова расходится от этих поцелуев. Звуками, стонами, шумным дыханием. Принимает меня. Хлюпает. И у меня самого с ней башню срывает. Беру её ноги и складываю её впополам, навалившись сверху. Её пятки возле наших лиц. Я фиксирую и трахаю, а она смотрит с открытым ртом и дрожит.
– Чувствуешь мой член? Подходит тебе?
Глубже, туже, больнее вхожу. Она выстраивает брови домиком, и я совсем не ожидаю, но она повторно кончает, блядь, сжимая меня внутри, будто тисками. Кое-как вынимаю. Всё мимо брызжет. На её лепестки, на простынь, да везде нахрен. Хотя бы не в неё…
Бля, твою мать, что это было??? Я думал ей больно... А она...
Рвано дышим. Смотрим друг на друга. Она вся от стыда сгорает. Вот это сейчас был фейерверк для взрослых.
– Одевайся, иди к себе... – говорю, и она тут же хватает вещи, спрыгивает с кровати и летит к двери как ужаленная. Глупая дурочка, не поняла ещё, как нам будет хорошо вместе…
***
Снова надеваю трусы, беру сигарету и иду сделать пару звонков на улицу.
– Демид, не вовремя.
– Другого времени не будет, – отрезаю с ходу.
– Блядь… – слышу шуршание, ворчание, всхлип какой-то бабы. – Чё такое?
– Тамира держи при себе. На районе чтобы не светился и тёлок его цинкуй. Чтобы к Ветровской дочери и на километр не подходил.
– Породнились никак? – слышится после длительного молчания.
– Ты усвоил, надеюсь? – переспрашиваю, делая затяжку.
– Усвоил. Чё по самому Ветру?
– Не знаю, думаю пока. Бывай, – сбрасываю и тушу окурок о пепельницу, а потом смотрю в её окно. В нём горит свет.
Хочу зайти, дико конечно хочу, но не по правилам это. А пока я эти самые правила не могу нарушать.
Поэтому засовываю подальше свои сопливые желания и иду к себе в спальню, укладываясь спать. Завтра утром предстоит встреча с Адом младшим…