ГЛАВА 9. Ритуал

Земля давила на него со всех сторон, жирная, тяжелая, черная земля с запахом сырости, прелости, застоя. Казалось, что она до краев забила его лёгкие и маленькие беленькие червячки, живущие в ней, теперь копошатся там, внутри него. Он хотел выплюнуть, выблевать, исторгнуть из себя рыхлые горсти, но не мог, захлебываясь от ужаса и не в силах даже моргнуть.

Так вот, что чувствуют погребенные заживо… Впрочем, предпочтительнее, если б он находился в гробу — тогда ему хоть какое-то время было, чем дышать. По идее, он уже должен быть мертв, должен задохнуться и, наверное, это лучший исход, желанный исход. В каком-то мучительном бреду Питер Фальк видел ужасающие картины, в которых к нему приползал жирный осклизлый червь и жрал его заживо.

Лучше бы он был мертв. Лучше ничего не видел и не предчувствовал, что его ожидает.

Он снова и снова пытался вдохнуть полной грудью, у него не получалось — паника, дикая всепоглощающая паника захватила его, мешаясь с неконтролируемым животным ужасом.

Лежать в сырой земле. Знать, что скоро ты будешь пожран.

Это не стоило ничего: семьи, дружбы, любви, даже чьей-то жизни… И скажи ему кто-нибудь, что он будет спасен, но для этого нужно убить Аврору Франсон, Пит Фальк, не задумываясь, перерезал бы ей глотку.

В отчаянье попытавшись дернуть правой рукой, Питер вдруг почувствовал, что пальцы шевелятся — земля стала более мягкой и податливой. Из последних сил он бешено заработал кистью, разгребая ее — чернота забивалась под ногти, как будто въедаясь в сами ногтевые пластины, но он все разрывал и разрывал ее, скрючив сведенные судорогой пальцы.

И вдруг с дикой радостью почувствовал, что на руку ничего не давит, и он может свободно шевелить ей. А в следующую секунду насыпь над ним задрожала, как будто став сыпучей и мягче. Кто-то раскидывал землю, наваленную его, и Питер Фальк что есть мочи рванулся вверх. Ощутив, как чьи-то руки подхватили его и помогли освободиться от остатков земли, он, жадно вдохнув воздух полной грудью, бессильно завалился вбок.

Не было ничего лучше чистого голубого неба, в которое он уставился ошеломленными глазами. Ничего не стоило этого неба. Любовь, семья, дружба, чья-то жизнь, кроме собственной… Ничего.

Правда, вволю поглазеть на небеса ему не дали — их заслонил силуэт склонившегося над ним мужчины.

— Я б на твоем месте отмечал этот день, как свой второй День рождения, парень, — проговорил он, подавая Питеру руку, чтобы помочь подняться.

Высокий, худой, с залысинами, выдающимся орлиным носом и пронзительными голубыми глазами, этот человек, опирающийся на лопату, сочувственно похлопал Питера по плечу.

Оглядевшись, Пит увидел ровные ряды крестов, простирающиеся на все пространство, что было видно глазу. Это было кладбище! Долбанное городское кладбище! А он действительно находился в могиле.

— Наверное, приятный сюрприз — копать могилу, а найти живого человека? — поинтересовался Пит, сплевывая забившуюся в рот землю.

— На самом деле это не было для меня сюрпризом, — отозвался мужчина. — Я точно знал, где копать, чтобы найти тебя.

Приглядевшись, Питер его вспомнил. Это был Мэт Ленард, пастор церкви Детей Надежды, известный в их городе человек. Правда, слава о нем была скорее со знаком «минус», нежели наоборот. Отец Пита пренебрежительно называл Детей «эти долбанутые».

— Откуда?

— Увидел, — Ленард пожал плечами.

— Похоже, ваше видение спасло мне жизнь. Спасибо, пастор! — проговорил Пит, обратив внимание, что мужчина бос. — Хотя простого «спасибо» тут, конечно, мало…

— Ты можешь отплатить тем, что спасешь жизни всех нас, — отозвался Ленард, и острый взгляд его глаз-лазеров как будто прожег его насквозь. — Есть один мальчик, его зовут Юнас. Он видит то, что неведомо даже мне. И сегодня ночью ему открылась вся правда о нас.

— О Детях Надежды?

— Вряд ли ты слышал про нашу церковь хорошее, но праведники были гонимы и покрыты хулой во все времена. Встреться мы с тобой вчера, я бы позвал тебя примкнуть к нам и спастись от высшего пламени вместе с остальными Детьми…

— Я слышал, — перебил Пит. — Вы проповедуете, что скоро произойдет Апокалипсис, а лично вам откроется проход в землю обетованную — единственное место, которого не коснется адское пламя. Вчера я бы назвал это воспаленным бредом психически ненормальных людей. Но сегодня…

Он замолчал, переведя взгляд на разверзнувшуюся могилу, из которой только что выбрался.

— Сам того не ведая, я говорил ложь, — пастор низко склонил голову. — Я неправильно истолковал посланные мне видения, и, если бы не Юнас, все мы потеряли последний шанс. Нет никакого райского уголка, в котором мы сможем укрыться от темных полчищ. Наша земля и есть земля обетованная. Другой нет и дано не будет. И совсем скоро она запылает в огне Армагеддона. Но мы — Дети Надежды и, пока мы живы и дышим, надеемся на спасение.

— Значит, надежда есть? — проговорил Питер Фальк, не в силах оторвать взгляда от пронзительных голубых глаз пастора.

— Надежда есть, — кивнул Мэт Ленард и повторил. — Надежда еще есть.

— Пит, Пит, Пит! Посмотри на меня! — с отчаяньем звала Аврора, пытаясь привлечь его внимание. — Что ты, черт побери, творишь? Куда меня везешь?

«БМВ» мчался сквозь темный, будто ослепший город, освещая пустынную дорогу ярким светом фар. Гарвен-Гроув словно вымер, в одночасье превратившись в город-призрак, словно все жители разом покинули его. Наверное, отсутствие хоть какой-то жизни на улицах было вызвано обесточиванием всех сетей и шквалистым ветром — предвестником надвигающегося на Гарвен-Гроув урагана, но все равно это выглядело жутко.

Но еще более жутко Рори было от Питера Фалька, который, не обращая на нее абсолютно никакого внимания, куда-то вез Аврору без ее на то воли, предварительно связав ей руки за спиной веревкой, которая была приготовлена у него заранее.

— Тебе лучше помолчать, Рори, — проговорил Пит, и она отшатнулась, поймав в зеркале заднего вида пронзительный взгляд его холодных глаз. — Иначе придется отрезать кусок этого шикарного платья, запихать тебе в рот и завязать веревкой. Веришь или нет, но делать этого мне совсем не хочется.

— А чего хочется? — уже тише и спокойнее спросила Аврора.

Нужно поговорить с ним, просто поговорить. Сейчас она выяснит, куда и зачем он ее везет, все станет на свои места и это недоразумение разрешится. Это же Пит! Пит Фальк, которого она знает сто лет! Который спас Авроре жизнь, вытащив ее из холодильника, который всегда искренне хотел помочь, которому она нравилась, черт побери!

Нравилась. Но не так сильно, как Уиллу Батчу. Она никогда не чувствовала его так, как Скуиллера. И он не стал для нее тем, кем стал Уилл. Да, именно к Фальку, а не к Батчу она пошла, чтобы попросить помощи с Розали. Тогда Аврора только узнала, что Скуиллер заключил сделку с Гэбриелом, и считала, что не может ему довериться.

Но Рори ошиблась — несмотря ни на что, Уилл оказался единственным человеком, на которого она по-настоящему может положиться.

А Пит Фальк… Что-то было не так с Питом Фальком…

— Мне просто хочется жить, Аврора, — сказал он, когда она решила, что уже не дождется ответа. — Простого, банального жить. И чтобы жила моя мама. И отец. Чтобы какая-нибудь симпатичная девушка с милым личиком и длиннющими ногами пела со сцены «Звездного ветра» о любви. Хочется ощущать вкус ее поцелуев и утреннего кофе. Чтобы цвел сад. Чтобы в нем играли мои дети. Счастливый детский смех, нежная улыбка жены, утренний секс, все в таком духе… Вот из этой вот оперы мне хочется, Рори Франсон. А сгореть в адском пламени, наблюдая, как демоны разрушают нашу планету и убивают всех, кто мне дорог, мне не хочется.

— Питер! Послушай меня, Пит! Я тоже больше всего на свете не хочу, чтобы он открыл врата и чтобы этому миру, каким мы его знаем, пришел конец! И я не позволю этому произойти, клянусь!

— Поэтому ты и переспала с самим дьяволом? — не отрывая глаз от дороги, спросил он. — Только не говори, что это ничего не значит, ты вся такая белая, пушистая и тому подобное… Мало того, что ты влюбилась в него по уши, так ты еще и подсела на секс с ним. Сегодня я в этом окончательно убедился, когда вы развлекались в лекционной. Можешь сколько угодно болтать, что это ничего не значило, но мы оба знаем, это будет наглая ложь. Скоро ты станешь валяться у него в ногах, с подобострастием ловя любое его приказание.

— Ты не понимаешь, не знаешь, Питер! — замотала головой Рори, хотя внутренний голос подсказывал — взывать к нему бесполезно. — И даже себе не представляешь, как сильно заблуждаешься! Не совершай ошибки, о которой потом горько пожалеешь!

Он остановил машину около маленькой капеллы, стены которой неярко мерцали в кромешной темноте. Она была похожа на китайский бумажный фонарик, подсвеченный изнутри и готовый вот-вот воспарить в небо.

— Я жалею только об одном, Рори, — проговорил Питер Фальк, направив ослепляющий луч фонаря Авроре прямо в лицо. — О том, тогда вытащил тебя из холодильника.

Распахнув дверь машины, он выволок Рори наружу и потащил сопротивляющуюся девушку по лужайке. Дубовые двери капеллы были распахнуты — Аврора упиралась и пыталась вырваться, Пит Фальк, неумолимый, как асфальтовый каток, впихнул ее за порог.

От зрелища, которое предстало перед ее глазами, Аврора замерла, что позволило Фальку беспрепятственно проволочь ее по бордовой дорожке почти до самого центра, на котором был расположен грубо обтесанный каменный стол, слишком узкий и высокий, для того, чтобы на нем можно было принимать пищу.

Повсюду были расставлены свечи — сотни свечей, тысячи свечей, которые являлись единственным источником света в этом помещении. Они стояли на полу, скамьях, в канделябрах, на подоконниках и были в руках людей, заполнившими церковь.

Самые обычные люди в самой обычной одежде — мужчины и женщины, как будто собравшиеся на церковную службу, молча стояли и смотрели на Рори, не выказывая ни удивления, ни стремления помочь ей.

— Фру Эк! — воскликнула Рори, увидев в череде лиц одно знакомое. — Зачем меня привели сюда? Скажите им, прошу вас! Они должны отпустить меня!

Но, как будто не слыша, психолог глядела сквозь нее, и в ее чужих глазах отражалось подрагивающее пламя свечи, которую она сжимала двумя пальцами. Около стола Аврора углядела пастора церкви Детей Надежды Мэта Ленарда. В его руках блеснуло лезвие ножа, очень длинного и острого ножа с самодельной рукояткой, обмотанной кожей, а Аврора вдруг поняла.

Никакой это не стол…

Жертвенный алтарь.

— Вы же не… Вы хотите убить меня, чтобы я не сделала то, что ему нужно? — помертвев, она рванулась с новой силой, но Фальк был начеку и одним резким движением опрокинул на стол.

Приложившись затылком о холодный твердый камень, Аврора застонала, и, кажется, на несколько мгновений потеряла сознание, потому как, открыв глаза, почувствовала, что ее руки заведены вверх и примотаны к алтарю.

— Гэбриел убьет вас! Он выжрет ваши сердца! — заорала она, что есть мочи брыкаясь свободными пока ногами.

Питер Фальк без труда поймал и привязал к специальным столбикам по краю алтаря сначала левую ее лодыжку, а затем правую, при этом разведя их в разные стороны таким образом, что ее поза сейчас был похожа на позу лежащей в гинекологическом кресле женщины.

— Наши сестры сейчас как раз усиленно молятся о том, чтобы зверь не смог увидеть тебя, узнать, где ты и что с тобой происходит. Им нужно приложить все усилия, чтобы благое дело свершилось, — сказал Ленард и, оттянув ее корсаж вместе с лифом, прямо на ней разрезал кровавое платье Мины Мюррей напополам. — Молчи, нечестивая невеста, не омрачай свет этого святого действа своими черными речами!

В следующее мгновение он поддел острием ножа край ее трусиков и смахнул обрывки ее одежды на пол, а Аврора, привязанная к алтарю, осталась лежать перед всеми этими людьми голая и беспомощная, с бесстыдно разведенными ногами.

Они собираются не только убить ее, о нет! Иначе зачем раздевать догола и укладывать в позу, так удобную для…

Для изнасилования.

Но они же этого не сделают, правда? Если им нужно как можно скорее убить ее, то почему бы просто не убить?

Почему мужчины и женщины разделились? Женщины отошли на правую сторону, а мужчины собираются в очередь, первым в которой занял место Питер Фальк? Почему он, точно так же, как и остальные, расстегнул ширинку джинсов, вынул член и, совершенно ничего не стесняясь, привел его в эрегированное состояние.

— Что вы собираетесь делать? — едва слышно прошептала Рори, глядя на вереницу мужчин, которые выстроилась перед алтарем, а потом завизжала на самой высокой ноте. — Что вы, вашу мать, собираетесь делать? Какой в этом смысл? Вы сгорите в аду независимо от того, получится у него открыть врата или нет! Но знаете, лучше бы он их открыл, и это случилось раньше, потому что такие, как вы, недостойны спасения!

— Грязное, нечестивое, похотливое животное, молчи! Небо закрыто для тебя! — обрубил Ленард и отвесил ей пощечину. — Наши светлые братья своим белоснежным семенем очистят тебя от семени черного, дьявольского, а затем ты, невинная и чисто умытая, отойдешь, и шестикрылый серафим откроет для тебя небесную твердь. Будь благодарна за подаренный тебе катарсис.

Рори захлебнулась слезами ужаса и омерзения. Тот, кого они называют дьяволом, был в сотню раз добрее, мудрее и справедливее, чем эти люди, искренне верящие в правильность того, что они сейчас делают.

Нет в мире ничего страшнее фанатиков с добрыми намерениями, сказал он ей тогда, в церкви. О, как он оказался прав! Неужели, он действительно не знает, что с ней происходит? Неужели не придет за ней и это свершится?

— Кровь и семя! — провозгласил Мэт Ленард. — Семя и кровь!

И все присутствующие, включая женщин, включая Пита Фалька (включая Пита, боже, боже!) монотонно, заученно, без всякого выражения повторили за пастором:

— Кровь и семя! Кровь и семя! Кровь и семя!

Гул голосов слился воедино, он разрывал ее барабанные перепонки — Авроре отчаянно хотелось зажать руками уши, чтобы не слышать этого, но со связанными руками она этого сделать не могла. Она могла только закрыть глаза, чтобы не видеть, как мужчины, вереница которых будут кончать в нее один за другим, ласкают свою плоть, подготавливаясь к фикциям в ее тело и повторяя «Кровь и семя, кровь и семя, кровь и семя!».

Она могла закрыть глаза, но не закрывала, потому что так было еще страшнее. Уже не отдавая себе отчета в том, что просить о пощаде бессмысленно и ее никто не услышит, Аврора забилась на алтаре с такой силой, что веревки врезались в запястья, умоляя их прекратить.

А в следующее мгновение сквозь эти безжизненные голоса, напоминающие хор мертвецов, пробился какой-то новый звук. Какой-то странный, неподходящий для этого места…

Точно из другой реальности…

Это было блеянье козы.

Молочно-белой козы, которую бритый налысо Юнас Масти тянул через капеллу на веревке, практически так же, как Питер Фальк протащил здесь Аврору.

Поначалу она издавала негромкие и самую чуточку встревоженные звуки, но, кажется, горящие свечи и все эти люди испугали животное. Норовя лягнуть Масти, она блеяла истошно и так испуганно, что сердце заходилось от этих жалобных и пронзительных звуков.

Юнас Масти передал веревку Мэту Ленарду, а затем занял второе место в очереди, вслед за Питером Фальком. В ее болезненно напряженное зрение бросился его член, который он поспешил достать из приспущенных штанов — он был неестественно большого, просто огромного для такого дохляка размера, свисая практически для средины бедер, что выглядело, скорее, не как достоинство, а как аномалия. Торопливыми движениями Масти привел его во вздыбленное состояние, а Аврора с последней степенью отчаянья подумала, что он просто-напросто порвет ее этим своим уродищем.

Что может быть в сотни раз хуже смерти?

Изнасилование фанатиками, которые слепо верят в высокую духовную нравственность своего деяния.

Держа в одной руке нож, а в другой — конец веревки Ленард завел упирающуюся козу за алтарь — в то место, которое находилось не в поле видимости Рори. Она могла бы задрать голову и увидеть, но понимая, что сейчас произойдет, наоборот, закрыла глаза и вздрогнула, когда блеянье резко смолкло.

— Кровь и семя! — провозгласил Ленард, и на ее лицо полилось что-то горячее, пахнущее медью.

Распахнув ресницы, Аврора увидела, как, стоя над ее обнаженным телом, пастор льет на нее из большой латунной чаши густую алую кровь только что зарезанного им животного. Намеренно задержавшись над полушариями ее грудей, он капает на живот, а остатки крови выливает на лонный бугорок и, содрогаясь от ужаса и отвращения, Аврора чувствует, как теплая липкая жидкость стекает между ног.

Запихав ей в рот тряпку, воняющую парафином, чтобы больше не кричала, Ленард подзывает Юнаса Масти.

И Масти, совершая поступательные движения рукой по своему гигантскому органу, вздыбленному, точно у племенного жеребца, выходит вперед.

— Пожалуйста, не надо! — неразборчиво из-за кляпа прорыдала Аврора, понимая, что ей не выдержать. — Прекратите это, прошу вас! Лучше просто убейте меня! Просто убейте!

И даже если она каким-то чудом переживет фикции громадного полового члена Масти и он не искалечит ее изнутри, еще сотню мужчин в своем лоне ей не выдержать. Просто не выдержать.

— Молись и благодари за очищение, — раздался над головой голос Ленарда. — Семя и кровь! Юнас, приступай!

— Семя и кровь! — повторил Масти, устраиваясь у Рори между ног и проводя головкой с застывшей на ней мутной каплей у нее между ног — там, где стыла горячая козья кровь.

В это самое мгновение в тяжелые дубовые двери ворвался леденящий порыв, разом задув пламя всех свечей. Всех, до единой. В наступившей тишине стало слышно, как ветер на улице взвыл, точно раненый зверь.

Капелла погрузилась в кромешную темноту, но в следующую секунду все свечи разом вспыхнули диким, яростным огнем, который взвился до потолка.

— Он пришел за ней… — как будто прислушавшись к чему-то, тихо сказал Юнас, но затем последовал его крик и он был оглушителен. — Режьте ей глотку, пастор!

Стоящий у нее в голове Ленард чиркнул лезвием по ее шее, но нож выпал из его пальцев, оставив неглубокую царапину. Он посмотрел на свои руки, как будто не понимая, что с ними происходит, и наклонился за ножом, но выпрямиться уже не смог.

Затрясшись, как в лихорадке, пастор Детей Надежды рухнул оземь, царапая плитку скрюченными пальцами. Глаза его закатились, а изо рта пошла пена.

Тяжелые дубовые двери распахнулись, и в капеллу вошел он.

И Аврора поняла — все, что она видела в Гэбриеле до этой секунды, было лишь маской. Его приятная, внушающая доверие улыбка, мягкие, обволакивающие манеры, теплые, медовые интонации голоса скрывали истинную сущность, которая таилась глубоко внутри и лишь отзвуки которой слышались в нем иногда.

Из его черных глаз глядела бездна, мрачная древняя ледяная бездна, помнящая сотворение мира и знающая, что скоро она увидит его конец.

— Ю-ю-юнас! — с трудом выдавил Ленард. — Быстрее!

Масти бросился к лежавшему на холодных белых плитах ножу, но Гэбриел, который мгновение назад был на другом конце капеллы, вдруг оказался у него за спиной, одним легким движением сломал ему шею и, не глядя, отбросил от себя безжизненное тело парня.

Присев на корточки, Гэбриел прикоснулся к окровавленной морде мертвой козы, после чего склонился к заходящемуся в корчах Мэтту Ленарду:

— А вы, пастор, как я посмотрю, весьма сведущи в ритуалах черной магии. Как-то странно видеть, когда к самым страшным из них прибегает человек, совсем недавно говоривший что-то об очищении, раскаянии и искуплении грехов.

— Р-р-ради спасения мира, — выдавил Ленард, царапая ногтями гладкую плитку пола. — Ради жизни на Земле!

— Бла. Бла. Бла. — перебил Гэбриел и покачал головой. — Вы можете сколько угодно морочить голову своим последователям, но меня-то вы за кого принимаете? Все, что вы делали, падре, вы делали исключительно от своего непомерного тщеславия. Приятно было ощущать себя мессией, спасителем, глашатаем бога на земле, ну признайте же? Когда донельзя экзальтированная и духовно накачанная вами паства ловит каждое слово? С какой-то дикой маниакальностью верит в любой, даже самый фантастический бред, что исторгнут ваши уста? Со слезами обожания благодарит за то, что взяли в отару и даровали кров от надвигающейся бури? Испытываемый вами священный экстаз был сродни сексуальному, не так ли, мистер Ленард? Читая своей пастве очередную проповедь, вы очень часто испытывали плотское возбуждение, не так ли? Скажите, падре, скажите, что я говорю возмутительную, гнусную, грязную ложь? Возразите мне! Ну же!

Гэбриел склонялся к Мэтту Ленарду, который, закатив глаза, бился в корчах, но Аврора могла поклясться, слышал и понимал каждое слово, все ниже и ниже. В голосе его слышалось все большее и большее остервенение. Пастор попытался ползти вперед, но его жалкие потуги были бесполезны.

— А знаете что самое забавное, мистер Ленард? Не знаете? Сейчас расскажу. Клянусь, вы просто умрете от смеха, но я действительно ничего не имел ни против вас, ни против ваших последователей… Бинго — я не собирался вас трогать. Вы удивитесь, но в какой-то мере вы даже были мне симпатичны. Сказать по правде, мне всегда были интересны люди, способные влиять на окружающих. Ваши знамения — вы видели их благодаря тому, что вы мицар. У них практически всегда есть таланты — кто-то поет, кто-то рисует, кто-то сочиняет стихи. Мне нравится определение «божья искра» — оно неплохо подходит к таким людям. И их довольно много. Ничего необычного. Необычным было то, что вы смогли собрать вокруг себя всех этих людей и заставить их фанатично поверить в свою богоизбранность. Воистину, вы построили долбанутый, но довольно забавный цирк. Но, возомнив себя спасителями, вы заигрались и покусились на то, что действительно трогать было нельзя.

Несколько мужчин, находящихся в конце очереди, попытались как-то тихо и незаметно отступить к выходу, но Гэбриел, которого вроде бы всецело занимал их духовный лидер, бросил один жуткий взгляд — и двери захлопнулись прямо у них перед носом.

По рядам Детей Надежды пронёсся испуганный вздох, а Гэбриел, переступив через зашедшегося в агонии пастора, проживающего последние секунды своей жизни, подошел к Фальку.

— Тем более, так трогать, — продолжил он, не сводя взгляда своих гибельных глаз с Питера. — Сказать, чего мне сейчас больше всего хочется, мальчик? Вырвать твое сердце из грудной клетки, а потом дать его тебе сожрать — все, целиком, до последнего кусочка.

Первый раз Рори видела вечно отстранённого и хладнокровного Пита Фалька таким. Он стоял по стойке смирно и, было видно, пытался держаться, не показывая свой страх, но все краски отхлынули от его лица, вмиг ставшего серым, как у уже неживого…

— Но, пожалуй, мне хватит раскаяния. Раскаяния и горького сожаления в последние минуты своей жизни о том, что ты выбрал неправильную сторону. Как и вы все, — Гэбриел обвел взглядом собравшихся, которые в ужасе смотрели на Мэта Ленарда — их пастор был мертв, и выражение его искореженного лица внушало оторопь. — Будет немного больно, но зато эффектно. Люблю некоторую театральность, что поделаешь…

Не успел он договорить, не успели шокированные, испуганные Дети Надежды в панике ломануться к выходу, как тысяча зажженных свечей разом вспыхнули и капеллу поглотил огонь. И, не обращая абсолютно никакого внимания на это дикое, яростное, ревущее пламя, в котором метались охваченные огнем люди, Гэбриел подошел к алтарю и, взяв голую окровавленную девушку на руки, понес ее к выходу.

Аврора вжала лицо в плотный гладкий материал его рубашки, потому что это было жутко — идти прямо сквозь огонь и чувствовать, как тебя со всех сторон лижут языки пламени — лижут как будто бы ласково, не причиняя ожогов и боли. Адский огонь был порождением Гэбриела, его продолжением, самой его сутью, а в этот момент Рори, как никогда, чувствовала себя с ним единым целым.

Она не горела в пламени, потому что стала его частью.

И в тот момент, когда он с ней на руках вышел из здания и вслед за ними попытались выбежать еще живые люди, капелла взлетела на воздух. Страшной силы взрыв потряс улицу до основания, оглушив Аврору своей мощной ударной волной и разметав на много метров раскаленные осколки камня и обугленные куски дерева. Но ни один волос не выбился из идеальной прически Гэбриела Франсона, ни единая пылинка не легла на его угольно-черный пиджак, и только отблески этого страшного взрыва отразились в его бездонных глазах, несмотря на то, что он стоял спиной.

— Мерзкие, мерзкие ритуалы, — сказал он, прижимая тяжелым подбородком ее макушку. — Гребаные фанатики, мать их…

С урчащим, хлюпающим звуком слив ванной поглотил последнюю черно-бурую воду, теперь она лилась с Авроры чистая и прозрачная. Все-таки ванна — благословенное место. Полчаса назад она ступила на эти глянцевые нежно-розовые плитки запятнанная, потерянная, опустошенная, но тугие горячие струи стекали и стекали по волосам и плечам, смывая с нее кровь, грязь, все…

Сколько времени прошло с тех пор, когда она находилась в этой ванной в прошлый раз? Наутро после ужасного вечера с Гельмутом Мадсеном, который вколол ей наркотик и хотел изнасиловать. Месяц, два? Кажется, что целая вечность…

Насилие чуть не произошло еще раз, и она никогда в жизни бы не подумала, что с ней захочет это сделать Питер Фальк. Наверное, это ужасные, циничные мысли, но уж лучше Пит, чем Мадсен, Масти или целая вереница незнакомых мужчин из числа Детей Надежды.

Все они сейчас мертвы. И фру Эк. И отец Эммелин Худ…

Господи боже, он убил их всех, он просто безжалостно сжег всех Детей Надежды, а ей почему-то их совершенно не было жаль!

Аврора промокнула волосы полотенцем и надела платье, которое Гэбриел купил ей по дороге в Хелиос Парк. Почему-то он остановил свой выбор именно на нём: простеньком белом платьице, в котором она выглядела такой чистой и свежей, как будто не было капеллы, уставленной свечами, козьей крови, стекающей по ее бедрам, и этого дикого, панического ужаса, вызванного осознанием того, что с ней собирались сделать. Что люди, такие же люди, как и она, способны на такое зверство.

Спальня была пуста, и лишь белоснежная постель приковывала взгляд, постель, на которой произошло то, о чем она не жалела и никогда не пожалеет. Сейчас лучше всего уйти, пока она не увидела его — совсем как в тот раз, когда Аврора сбежала, испугавшись тех чувств, что пробудила в ней близость Гэбриела, тет-а-тет с ним.

Рори прикоснулась к животу античной девушки, к складкам ее ниспадающей накидки, которую она стыдливо придерживала руками, а затем провела пальцами по шелковистому материалу, ощущая контраст между прохладным мрамором и теплой текстурой постельного белья.

Влюбиться в самого дьявола… О, вряд ли она такая одна — женщины должны укладываться перед ним в штабеля и это неудивительно. Увидеть в нем взаимность — определенно, она не одна такая дурочка… За те века, что он существует, подобных глупышек, наверное, был целый миллион. А глупышкой быть не хотелось.

Хотелось стать той единственной, которая не ошиблась.

Возможно, когда-нибудь она горько пожалеет об этом, но сил уйти из этой спальни, в которой все как будто было пропитано Гэбриелом и той единственной их ночью, просто не было.

Как и не было сил сделать то, что она должна. То, что она обещала.

Она побудет здесь… Совсем чуть-чуть…

Рори опустилась на край кровати, легла набок и представила, что все ее ужасающие мысли и гадкие воспоминания — лишь листики, плывущие по реке, на берегу которой она сидит, глядя на быстрое течение.

Здесь было так спокойно, словно она оказалась на своем месте. Зачем бежать, когда ее место рядом с ним?

Он вошел почти сразу, мягко прикрыв за собой дверь, и, увидев на постели ее, ни слова не говоря, лег напротив Авроры, не отрывая взгляда.

— Твои глаза… Почему всегда такие разные? Иногда чистые, как небо, а иногда темные, как сама бездна. Страшные… Как такое может быть?

Прикоснувшись к ее волосам, Гэбриел пригладил торчащие в разные стороны пряди, нежно провел пальцами по щеке, и Рори потерлась о его ладонь, остро реагируя на ласку.

— Никому из тех, кто знает меня, в здравом уме не пришло бы в голову сказать такое. Чистые глаза, — он усмехнулся, но мягко, совсем не насмешливо. — Ты не совсем человек, Аврора, и видишь чуть больше, чем обычные люди. Видишь во мне то, о чем сам я не подозреваю. Не подозревал до тех пор, пока не встретил тебя.

— Мэт Ленард тоже был мицаром? Тоже видел?

Гэбриел ощутимо напрягся, его расслабленные пальцы, только что дарящие ласку, хищно скрючились. Он убрал руку.

— Я могу забрать у тебя эти воспоминания, — проговорил он после паузы. — Ты не вспомнишь ничего из того, что произошло в капелле. Что они хотели сделать с тобой… Что успели сделать… Я думал, я не способен испытывать такие эмоции. Когда твою девочку, такую всю нежную и удивительную, раскладывают, как кусок мяса, на замшелом камне и собираются по очереди насиловать какие-то грязные деревенские фанатики… Прости, что тебе пришлось пережить это. Прости, это моя вина.

Он придвинулся и притянул ее за затылок, прикоснувшись теплыми губами ко лбу, и в его взгляде мелькнуло непонимание, когда Рори мягко отстранилась.

— Не надо. Оставь их. Будет хуже, если на этом месте останется провал. Они ужасные, они мерзкие, но это часть меня. Как и то, что я убила Чада и закопала его труп под мостом…

— Ты можешь гордиться этим, малышка. Только сильные люди могут принимать непростые решения, подобные этому. Такой поступок хрупкой изнеженной девушки не может не восхищать. Ты могла остаться в стороне, но предпочла действовать, и благодаря этому в живых остался человек, который заслуживает жизни больше, чем Чад.

— Конечно же, он заслуживает этого больше, ведь ты заключил с ним договор. Он тоже должен послужить в твоих грандиозных планах?

— Уилл Батч сам сделал свой выбор, — отозвался Гэбриел и добавил. — Парень по уши влюблен в тебя, и, в принципе, я всей душой его понимаю. Но предметом сделки была не ты.

— А если я? — криво усмехнулась Рори. — Интересно, как бы ты выполнил свою часть обязательств?

— Поначалу казалось, что легко, — проговорил он, не сводя с ее лица взгляда, в котором чудилось что-то незнакомое, новое, странное. — Но я ошибался.

Слишком сладостный, слишком бархатный поцелуй, чтобы отстраниться. Слишком сильно хочется почувствовать его внутри, ощутить себя с ним единым целым. Пьянея от собственной смелости, она садится на него, наслаждаясь языками пламени, которые мгновенно вспыхивают в его зрачках. Одну за одной, Рори расстегивает пуговицы рубашки, целуя его грудь и прочерчивая языком влажную дорожку ниже — к ремню брюк.

Подол белого платья задрался, обнажая ее оттопыренные бедра, и Аврора, уже совершенно мокрая, с затуманившимися глазами трется об его руку, которой он гладит ее волосы.

Сейчас — можно. Но она позволит себе насладиться еще совсем чуть-чуть…

Но в этот момент черная пола его рубашки задралась, и она испуганно вскрикнула, позабыв обо всем на свете. Под ребрами, с правой стороны — огромный след от сильнейшего ожога с обугленной кожей, кровавыми буграми и рытвинами, расплавленной человеческой плотью.

— Боже… — прошептала Аврора, не в силах отвести взгляд от страшной раны и, взяв себя в руки, решительно выпрямилась. — Почему ты терпишь? Может начаться заражение! Нужно срочно это обработать! У тебя есть перекись водорода, бинты какие-нибудь? Черт, это отель! Тогда я сейчас быстро сбегаю в аптеку и…

— Аврора… — Гэбриел взял ее за локоть, легко удерживая, хотя она сопротивлялась изо всех сил. — Не нужно.

— Почему?

Ее вопрос остался без ответа — на прикроватной тумбочке мягко завибрировал его сотовый телефон, но этот звук почему-то показался на удивление громким и настойчивым.

— Бригитта Франсон, — даже не посмотрев на дисплей, сказал он в ответ на ее вопросительный взгляд. — Они с Азриэлем хотят тебя видеть.

По тону, которым это было сказано, все было настолько явно, что она похолодела.

— Скажи, я сейчас приеду.

Гэбриел Франсон не спросил, уверена ли она. Может быть, если спросил, Рори ответила, что нет. Но, уже не глядя на нее, он нажал клавишу приема вызова.

— Не сказал бы, что этот звонок вовремя, Бригитта… Почему ты думаешь, что она со мной? — хохотнул он в трубку. — Да, она со мной. И когда взорвалась церковь, тоже была со мной. Скоро будет у вас. О да, я тоже счастлив был тебя слышать.

— Что за ожог? — проговорила Рори, когда он отключился.

— Вряд ли тебе сейчас до этого, — отозвался Гэбриел, застегивая рубашку, и Аврора против воли залюбовалась им и его аккуратными четкими движениями. — Твои приемные родители жаждут крови. Справишься сама, да, солнышко?

— С этим — да, — кивнула она, хотя меньше всего на свете ей хотелось уезжать от него сейчас, и тем более туда, куда ей нужно было ехать. — Да, я должна посмотреть им в глаза. Я должна хоть что-то сделать сама.

— Прекрасные намерения. Что ж, бог в помощь, — открыто и искренне улыбнулся он.