ГЛАВА 13

Белка вернулась точно минута в минуту, чтобы выдернуть побратимов из тайного места. Но заходить под ели не стала: просто оглушительно свистнула. Спустя пару секунд оттуда выбрался сытый и довольный до жути Курш, а за ним, почти не задержавшись, шестеро ее спутников, на лицах которых на этот раз не было ни раздражения, ни злости.

— Кхм, — удивилась она. — Наконец-то я начинаю верить, что вы шустры настолько, насколько о вас говорят. Даже пинать никого не пришлось! Я поражен. Лакр, не смотри на меня, как голодный южанин — на устрицу, моя раковина тебе не по зубам.

— А я нож возьму, — не стушевался ланниец.

— Думаешь, поможет?

— Не думаю — знаю. Только для устрицы ты больно шустро бегаешь. Прямо не устрица, а благородная креветка.

— А я — вкусная креветка, — внезапно усмехнулась Белка. — Самая вкусная в мире, но и редчайшая. Можно сказать, единственная. Вот и приходится приспосабливаться, чтоб не сожрали. Неужто не знаешь, что чем ценнее добыча, тем труднее ее поймать?

Ланниец пренебрежительно фыркнул.

— Да что в тебе есть-то? Мяса шиш — больно тощий, косточки птичьи, язычок змеиный… тьфу, да и только. Разве что эти самые косточки обглодать, но и то если голод совсем замучит.

Белка, не выдержав, звонко расхохоталась:

— Гениально! Рыжий, ты не будешь против, если я эльфам слово в слово перескажу? Это прозвучит как отменная пощечина их дурному вкусу и навязчивости! Можно, а? Мне ужасно понравилось!

— Да пожалуйста, — слегка растерялся он. — Только при чем тут эльфы?

Она только рассмеялась громче:

— У-у-у… ну и морды у них будут! Курш, представляешь? Как только такой красавчик подойдет и рот откроет, мы ему сразу в лоб! А потом еще ногой под дых! Никто не устоит! Я тебе обещаю!

Курш вместо ответа ткнулся носом в ее макушку и с нескрываемым наслаждением зарылся мордой в короткие волосы.

— Кыш! — тут же возмутилась Белка, шлепнув скакуна по ушам. — Мне только тебя не хватало отгонять! Курш, накажу! Ты ведь знаешь: я предупреждаю только один раз!

Грамарец разочарованно вздохнул, успев напоследок втянуть аромат эльфийского меда, и отвернулся: знал, что насчет этого хозяйка не шутила. Жалко, конечно, что она так редко позволяла ему играть со своими волосами. И еще больше жаль, что красивые зеленые огонечки в ее глазах появлялись только тогда, когда она сильно рассердится. Они такие чудесные… яркие, дивные… Курш мечтательно заурчал. И урчал все время, пока Гончая забиралась в седло, извиняюще гладила его по холке, а потом неловко отворачивалась от горящих обожанием глаз, в которых всегда, с того самого дня, как он впервые их открыл, светилась неподдельная, очень нежная и удивительно трепетная забота.

— Поедем, а? — тихонько попросила Белка, когда грамарец зачарованно вздохнул. — Нам с тобой еще пару часов осталось, и я не хочу, чтобы этому что-то помешало. А потом я тебе сыграю, ладно? Дома. Но столько, сколько захочешь, идет?

Курш восторженно взвизгнул, не веря собственному счастью. Закружился на месте, заплясал, замурлыкал, словно огромный кот, получивший от хозяйки крынку вкуснейших сливок. А когда Белка понимающе рассмеялась, вдруг сложился чуть ли не пополам и без особого труда положил морду на ее маленькое колено, глядя снизу вверх так, как только может смотреть влюбленный ребенок.

— Иди, — ласково пощекотала она мягкие ноздри. — Давай, а то на нас и так все косятся. Я же обещал — значит, сделаю. Как только доберемся, на охоту тебя отпущу, а потом, как с делами решим, побалую.

Под непонимающими взглядами грамарец согласно фыркнул, наконец отвернулся и бодрой трусцой двинулся на северо-восток, постепенно забирая к излучине Мертвой реки, где с ними условился встретиться неведомый наниматель. Им осталось совсем недолго — всего полтора часа неторопливым шагом или пятнадцать с половиной минут его лучшим галопом. А потом… потом у него будет много-много минут самого настоящего счастья, потому что хозяйка согласилась поиграть ему на эльфийской флейте.

Он так и бежал вперед, плавая в чудесных розовых мечтах, не обращая внимания ни на мелькающие по сторонам деревья, ни на негромкие разговоры людей, ни на проскочившего перед самым носом кролика, возбужденно сопел, восторженно мурлыкал и часто-часто сглатывал невольно набегающую слюну. Иногда сбавлял скорость, если добродушно подтрунивающая Белка просила подождать остальных. А едва впереди забрезжил долгожданный просвет, вдруг издавал такой устрашающий полурев-полувой, что даже слышавшие его два дня назад наемники невольно передернули плечами.

— Он просто радуется, — хмыкнула Белка, подметив это движение. — Вон там, за деревьями, как раз и будет Мертвая река. Вернее, то, что от нее осталось. Считайте, граница, начало межлесья, тот самый первый кордон, за которым начнутся совсем другие земли. Я ж говорил, что раньше приедем? Воды там, конечно, нет, указателей — тоже, но рейдеры хорошо знают, что после того, как пересечешь русло, надо держать ухо востро. Там мы вашего нанимателя и подождем.

— Насколько там безопасно? — ровно поинтересовался Стрегон.

— Достаточно, чтобы не ждать местных жителей в гости. Где взять воду, я вам покажу. Подходящие лопухи — тоже. Укрытие от дождя сами смастерите, не маленькие. Ну а там все будет зависеть от заказчика. Устроит он нас с Куршем — выведу его на Ходока. Не устроит — пойдете обратно или будете искать себе другого проводника.

— Почему он может тебя не устроить? Дело в деньгах? — осторожно уточнил Терг. — Почему Ходок так привередничает и именно тебе позволяет решать, кого привести, а кого не стоит?

— Я неплохо разбираюсь в людях, — хмыкнула Белка. — Или считаешь, он бы поверил, что вы без меня дорогу не найдете? Что с картами первый день дело имеете или не догадаетесь кого-нибудь из рейдеров на эту работенку нанять?

Белка свернула в сторону, направляя Курша вдоль русла некогда широкой, а теперь — высохшей реки. Позволила ему пройти пару сотен шагов, отыскала взглядом густой орешник, на котором только-только появились незрелые плоды. Отчего-то вздохнула и небрежно кивнула:

— Вот. Под теми кустами и встанем.

— Открытое же место! — немедленно возмутился Лакр.

— Так нам и надо, чтобы его заметили. Или считаешь, лучше в землю зарыться, чтобы наниматель вас полгода разыскивал? Он, может, и неплохой следопыт или же наймет кого-нибудь поприличнее, но в таком убежище, где вы сегодня были, ему вас не сыскать. А тут светло, мух нет, небольшой ключ под корнями бьет… Чего еще надо?

Наемники только насупились, не имея никакого желания торчать, как пни, на голом месте.

— Боже… ладно! — всплеснула она руками. — Только потом не говорите, что это из-за меня ваш заказчик разодрал себе лицо о колючки! Сам не знаю, чего вожусь с вами, привередами! Идемте! Да поскорее, а то Курш голодный!

Ворча и бурча под нос всякие нехорошие слова, Белка провела их мимо широкой полосы каких-то колючих зарослей, а потом вывела на чистую опушку, при виде которой даже Торос посветлел лицом.

— Ну вот. Совсем другое дело!

— Капризные какие, — фыркнула она, расседлывая Курша. — Только за водой сами пойдете! Я носильщиком не нанимался. А ты беги, малыш. Только до темноты обязательно вернись и будь добр, если наткнешься на нашего нанимателя, не кусай его сразу. Лучше принеси мне, чтоб время даром не терять.

Грамарец понятливо кивнул, встряхнулся, избавляясь от узды, затем вытянул шею, с каким-то детским азартом дунул на ее волосы. Радостно хрюкнул, когда пряди разлетелись в разные стороны, и, преследуемый возмущенным воплем, поспешно удрал, пока в спину не прилетело что-нибудь тяжелое, потому что иногда Белка очень быстро загоралась. Особенно в последние годы.

Стрегон намеренно промолчал и занялся лошадьми, как бы показывая, что не имеет никакого желания выяснять отношения. Даже повернулся спиной, давая настороженному пацану время все обдумать и привыкнуть. Затем отвел животных в сторонку, за кусты. Стреножил. Немного подождал для верности и так же неторопливо вернулся.

— Ой, — кашлянула Белка, перехватив его стремительный и цепкий взгляд. — Что-то у меня живот прихватило. Вы это… устраивайтесь, обживайтесь, а я пойду, пожалуй. Проветрюсь. Или освежусь, в зависимости от степени грядущих неприятностей. И вообще, что-то мне нехорошо. Ой-ой. Прошу прощения, но я вас все-таки покину. Пока! Не ешьте только никаких ягод, ладно?

Братья не успели и рта раскрыть, как хрупкая фигурка моментально растворилась среди деревьев. Они вопросительно посмотрели на своего вожака, но тот не подал виду, что расстроен или озабочен этим бегством.

До самого вечера их никто не тревожил: ни Белка, ни Курш, ни невесть куда запропастившийся наниматель. Лакр даже рискнул прогуляться по округе, изучая колючие дебри и широкую петлю речного русла, в котором уже много лет не было ни капли влаги. Поглядел на орешник, попробовал ледяную воду из бьющего из-под камней ключа, прошелся вдоль песчаной отмели, где когда-то наверняка водилась крупная рыба. Но не нашел ни Белика, ни его следов, ни заказчика.

— Ну что? — задал глупый вопрос Брон, когда ланниец вернулся в лагерь.

Лакр только мотнул головой.

— А следы?

— Нет никаких следов, — буркнул стрелок, усаживаясь в стороне от костра. — Я даже не могу сказать, в какой он стороне. Ты разве не заметил, как он старался нам путь показать этим утром? Веточки ни одной не сломал, землю сапогами не топтал, травку почти нигде не примял. А если где и попрыгал подольше, то только для того, чтоб мы со следа не сбились.

— И то не всегда заметно было, — согласно фыркнул Ивер. — Стрелки, конечно, уже перебор — не настолько мы дураки, чтобы не увидеть остального. Но, полагаю, это был очередной намек на то, что нам надо под самый нос сунуть грязную портянку, чтобы стало понятно, насколько же она воняет.

— У меня тоже сложилось впечатление, что он нарисовал их исключительно из вредности.

— Угу, — отозвался Брон. — И реку напоказ перешел. И вообще почти все делает на публику, как бродячий скоморох.

— Ну, положим, не все и не всегда, — возразил Терг, устраиваясь на другом конце поляны. — У Фарга-то кружку он хорошо метнул. И, главное, быстро. Даже я не успел заметить, когда он ее сцапал. А ведь рядом сидел!

Ивер задумчиво кивнул:

— Да. С воришкой вышло странно. И отношение Фарга к нему тоже непонятно. Как к равному, я бы сказал.

Какое-то время помолчали, думая каждый о своем и все вместе — о Белике. Потом услышали неясный шум и встрепенулись, полагая, что он все-таки перестал прятаться, но нет — оказалось, просто Курш вернулся с охоты и предусмотрительно извещал дурных смертных о своем приближении, чтоб не пугались и острыми предметами в лицо не кидались: щекотно. А потом и сам вынырнул из-за деревьев огромным черным призраком, держа в зубах жестоко загрызенную заячью тушку. Правда, братья не поняли, почему грамарец так странно мотал головой и фыркал, словно не мог стряхнуть добычу с клыков, но беспокоиться не стали — может, просто развлекается? Кто его, зубастого, знает? Или он, как Белик, любит покрасоваться?

Терг поначалу в ту сторону едва взглянул. Стрегон вообще удалился по насущным делам. Но когда фырканье стало громче, а массивный скакун заметался по опушке, все яростнее мотая головой и едва не налетая на деревья, братья засомневались. А потом и забеспокоились: с Куршем было что-то не так. Он непонимающе оглядывался, вертелся на месте в поисках знакомого лица и смотрел с таким отчаянием, что это было сложно не заметить. Более того, все никак не мог стряхнуть прилипшую к зубам заячью тушку и был этим откровенно напуган. Его бока бурно вздымались, на морде вскоре выступила пена, пышный хвост намок и повис. Из копыт то и дело без причины выстреливали длинные когти, вспахивая землю на немаленькую глубину.

— Курш, ты чего? — опасливо отступил Лакр, шаря глазами по дрожащему уже всем телом грамарцу. — Что случилось? Болит что-то?

— У-а-у! — горестно взвыл Курш, лихорадочно оглядываясь.

Затем снова мотнул головой, но проклятый заяц застрял намертво. Грамарец даже копытом попытался достать, когтем попробовал стянуть с зубов окровавленную тушку, но тщетно.

— Торкова лысина! — вполголоса ругнулся Терг, поспешно отступая к деревьям, потому что громадный конь снова заметался в опасной близости от костра. Того и гляди затопчет. Или опрокинет на землю, а потом затопчет. Что-то непонятное с ним творилось. Может, звериная сущность проснулась? Может, ему человеческой крови надо пару раз в неделю попробовать? Вдруг он как оборотень, которому только и надо, что под лунный свет попасть? Или ягод здешних нажрался? Может, головой ударился? Взбесился? Дурацкий заяц ядовитым оказался, а жеребец его сдуру цапнул?

Курш неожиданно взревел во весь голос и взвился на дыбы. Потом завертелся, грозя растоптать любого, кто попадет под ноги. Заметался, завыл снова, больше не видя и не понимая ничего. Широко разинул широкую пасть, тяжело задышал, словно ему не хватало воздуха. Глаза его помутнели, заслезились. Истерзанный заяц повис на одном клыке, словно сломанная игрушка. Но конь теперь выл не переставая на одной низкой ноте, мечась по всей округе, то и дело капая из пасти густой пеной.

— Курш! — вдруг горестно вскрикнул знакомый голос, и через поляну быстрее молнии метнулось гибкое тело.

Грамарец вздрогнул от мощного удара в бок, взвился, но равновесия не удержал — с еще одним, поистине безумным ревом пошатнулся на широко расставленных копытах, а потом тяжелой колодой рухнул навзничь, едва не похоронив под собой невесомое тело Белки. Они гулко ударились о землю, заставив ее содрогнуться, но перед тем, как оказаться под грузной тушей, Белка все-таки успела оплести зверя ногами и вывернуть напряженную шею. А потом с силой прижала ее к себе и тесно обхватила обеими руками, чтобы оскаленная, безостановочно щелкающая пасть с остатками проклятого кролика оказалась у нее под подбородком.

— Курш, тихо… тихо, малыш… это я, слышишь? Я здесь, рядом, я тебя держу, — донесся до остолбеневших наемников ее голос. — Да как же ты… еще так рано… мальчик мой хороший… господи!

Курш яростно забился, словно его терзала безумная боль. Глаза были дико вытаращены и бешено вращались в орбитах, тяжелые копыта непрерывно скребли землю, вверх взлетали целые пласты дерна. Могучее тело извивалось, силясь подняться, но Белка не давала — едва не плача, прижимала к себе страшно изменившуюся морду и торопливо шарила глазами вокруг себя.

— Рыжий, кинь мне палку! — вдруг рявкнула в сторону. — Живо! Самую толстую, что увидишь!

Грамарец страшновато захрипел.

— Быстрее, улитка! Я его долго не удержу!

Лакр наконец очнулся от ступора и поспешно швырнул первое, что попалось под руку, — приближаться к этому взбесившемуся чудовищу у него не возникло абсолютно никакого желания. Как с ним Белик справляется — уму непостижимо! Силища-то у Курша немереная! Вон как рвется! Чуть жилы наружу не вылезают! Мышцы — как канаты, а уж если заденет когтем — все, порвет надвое, и даже вякнуть не успеешь! Правильно пацан под него забрался — там не достанет! Но ох, как же ему, должно быть, сейчас тяжело!

Под крепкими зубами Курша толстая коряга жалобно хрустнула и развалилась на две части. В тот же миг Белка сочно выругалась и вдруг, к искреннему ужасу братьев, сунула в бешено щелкающую пасть левую руку. Глубоко, до самого локтя. Почти сразу мощные челюсти с отвратительным звуком захлопнулись, но Гончая надавила еще сильнее, настойчиво продвигая руку дальше, за самые последние зубы, чтобы грамарец не смог ни открыть, ни закрыть пасть. А потом прижала его еще теснее, надежно зафиксировала и второй рукой со всей силы ударила. Быстро, точно и без всякой жалости. В крохотную точку под левым ухом.

Курш содрогнулся всем телом и обмяк.

— Ты что делаешь?! — гаркнул издалека прибежавший на шум Стрегон.

Но Белка не обратила внимания. Торопливо высвободив предплечье, выбралась из-под обмякшей туши, поспешно раскрыла страшную пасть и почти сразу горестно застонала:

— Нет! Только не сейчас!

— Белик!

— Не лезьте! — рявкнула Гончая, заметив, как они дернулись навстречу. — Лоскуты сюда несите! Все, что найдете! Рыжий! Возьми мой мешок! Живее! Достань оттуда пару листиков в форме сердца и дай мне! А потом найди серебряную фляжку и намочи хотя бы пару лоскутов! Эй! Кто там еще? Сбегайте за холодной водой! Да скорее же! И не подходите к нему! Ради всего святого, не приближайтесь!

Она даже не стала оборачиваться и проверять, дошло ли до них или нет: время было слишком дорого. Просто выхватила из-за пазухи один из своих ножей, которые долго и верно служили ей много лет. Мысленно попрощалась с благородным металлом. Затем раскрыла почерневшую пасть Курша еще шире и, зафиксировав ее второй рукой, без замаха ударила в верхнее небо. Как раз туда, где так неожиданно, не вовремя и, главное, быстро появились вторые, острые, опасно загнутые и сочащиеся желтыми капельками зубы.

Лакр только ахнул, поняв, отчего заячья тушка не могла оттуда упасть — эти жутковатые клыки прошили ее насквозь и просто не могли отпустить, потому что, как у змей, росли внутрь! Но Белка хорошо знала, что делала, когда стремительным движением обвела быстро тускнеющим клинком сперва один клык, потом второй, а затем резко, игнорируя раздавшийся хруст, вырвала оба. Горестно застонала снова, когда из ран щедрым потоком хлынула кровь. Выбросила подальше и нож, и ядовитые зубы, сдернула с правой руки перчатку, которая уже начала дымиться. Отшвырнула следом почерневшую шкурку, оставшуюся от бедного зайца, и нетерпеливо обернулась к Лакру.

— Вот, — протянул он то, что просили.

— Молодец! Теперь брысь отсюда! — Белка выхватила сразу оба листка, запихала в рот, разжевала, чувствуя, как дрожит оглушенный Курш и как стремительно утекают драгоценные секунды. Так же поспешно выплюнула, сунула два влажных комочка в раны и плотно прижала. — Где вода?! Лоскуты несите! Зубы не трогать — без рук останетесь! Да скорее же!

Стрегон швырнул целый ворох лоскутов, которые недавно были чьей-то запасной сорочкой. Ничего не понимающий Ивер поставил на землю наполненный до краев котелок с ледяной водой из ключа. Брон помчался за вторым, когда первый без промедления был выплеснут в почерневшую, словно дымящуюся пасть Курша. А Белка тем временем остервенело отчищала ее от крови, грязи, шерсти и попавшего на язык яда, от которого несчастному полукровке было так больно.

— Иррадэ! Трэнш! Аллале! Эллирэ! Диаре воррак терге! — в отчаянии шептала она, отбрасывая в сторону один дымящийся лоскут за другим. — Почему так рано?! Почему сегодня? Что я упустил? Куршик… маленький мой… держись, мой хороший, только держись…

Лакр опасливо отпрыгнул, когда увидел огромные дыры на некогда целых лоскутах — непонятный яд разъедал ткань прямо на глазах! От зайца вообще остались одни уши! Перчатка Белика почти растворилась! Гномий клинок потемнел и начал подозрительно крошиться… святые небеса! Да что за зубы у этого чудовища?!

Белка тихонько застонала:

— Курш, да как же ты не почувствовал? Почему не позвал?

Наконец она прерывисто вздохнула и осторожно заглянула ему в пасть, но кровотечение уже остановилось. Залепленные эльфийским мхом раны хоть и не закрылись до конца, но все же было видно, что вторые зубы она вырезала полностью, вместе с ядовитыми железами, которые так не вовремя заработали. Щеки и десны немного посветлели, сам Курш задышал ровнее, но язык оставался сухим, а в глотке вообще творилось что-то непонятное.

— Неужто проглотил?! — с дрожью прошептала Белка, обшаривая рукой воспаленное и буквально сожженное горло. — Тебе же нельзя, ты не Карраш, ты слишком чувствительный… а у меня с собой даже «нектара»[22] нет!

Наемники внутренне содрогнулись, представив, что может натворить в кишках даже капля яда, от которого за пару минут растворялись кости и хваленая гномья сталь. Не зря пацан с таким отчаянием зажмурился и прижимался лбом к неподвижной морде. Не зря до хруста стиснул кулаки. Не зря так согнулся от боли… если уж он руку не пожалел ради того, чтобы помочь, значит, и правда безумно привязан к своему скакуну.

— Перевязать бы надо, — нерешительно напомнил ей о ранах Лакр. — Белик? Это ж яд, верно?

— Нет! — вдруг твердо сказала она и решительно поднялась. — Тащите сюда все веревки, какие найдете! Что угодно — поводья, подпруги, канаты, собственные ремни… все, что есть, хоть стальные цепи. Курша надо привязать, иначе может сорваться, когда придет в себя.

— Зачем? — не понял Лакр.

Белка молча показала ему левую руку, на рукаве зияло два ряда прорех, оставленных острыми зубами грамарца. Ланниец вздрогнул, сообразив, что там ни одной целой косточки не должно было остаться, а потом вздрогнул снова, потому что вспомнил ее слова насчет крови хозяина. После чего спал с лица, весьма слабо представляя себе, во что может превратиться обезумевший скакун, если они и сейчас не знали, что с ним делать.

— Быстрее, — сухо поторопила Белка и, ухватив недвижимого скакуна за ноги, медленно подтащила к деревьям.

Оторопелые взгляды братьев она проигнорировала, но, как только в ее руки легла первая веревка, принялась быстро и умело опутывать Куршу сперва ноги, стянув их так, чтобы было невозможно даже пошевелиться, затем — морду, предусмотрительно вставив между челюстями подходящую по толщине корягу. Потом плотно намотала на шею тройное кольцо, обернув наподобие удавки, и намертво закрепила на трех рядом стоящих деревьях, чтобы хоть как-то распределить нагрузку, если Курш придет в себя раньше времени. Когда веревки у побратимов закончились, Белка вытащила уже свою, эльфийскую, которую берегла для особых случаев. Так же уверенно накинула грамарцу на горло, затянув еще одну тугую петлю. Убедилась, что измученный конь хоть и тяжело, но все-таки дышит. Отерла повлажневший лоб, не заметив, что испачкалась в крови еще больше, а потом устало обернулась:

— Так. Теперь с вами. Лакр, Ивер… походите по округе, поищите какого-нибудь зверя. Оленя, кабана… кого угодно, только покрупнее. Потом притащите сюда, подвесьте за ноги и вскройте глотку. Но кровь не выливайте — она еще понадобится. Брон, мне нужна будет вся вода, что только поместится в ваши емкости, включая котелки (можешь и мой забрать), шлемы, плошки и мокрые подштанники. К Куршу ближе чем на три шага не подходить. Даже если выть будет или плакать. Осторожнее с когтями. К зубам не притрагивайтесь — даже костей потом не останется, а лоскуты убирайте только деревяшками. И запомните: что бы ни случилось, не прикасайтесь к нему! Если придет в себя — постарайтесь не дать ему себя увидеть. Нюх у него на какое-то время отобьет, зрение и слух тоже ослабнут, но рисковать вашими жизнями мне не хочется. Если я не вернусь… если не успею, то… Лакр, у него только два уязвимых места: глаза и грудина. Как раз между костей, вот здесь. — Белка бережно дотронулась до покрытой пеной кожи грамарца. — Поэтому если он все-таки вырвется… если увидишь, что путы на ногах рвутся… стреляй. Я специально связал так, чтобы он хотя бы пару секунд был неуклюжим. Петля на горле его не удержит, но какое-то время вам даст. Так что не промахнитесь.

Братья оторопело застыли, еще не понимая, в чем дело, а Белка уже отвернулась и быстро направилась прочь.

— Стой! Ты куда? — не на шутку всполошились мужчины.

— Попробую достать противоядие.

— А если не сможешь?

— Тогда он умрет, — тихо отозвалась она. — Или от ваших стрел, или, если я не успею к рассвету, от собственного яда.