ГЛАВА 8

По закону подлости этот день, отвратительно начавшись, явно намеревался стать еще хуже. В первую очередь потому, что эльфийская мазь оказалась бесполезной и совершенно не помогала. Похоже, с каждым часом дела у наемников шли все хуже и хуже. Даже у Ивера, которому посчастливилось избежать атаки мошкары у реки, но который с лихвой восполнил этот пробел встречами с лесными кровопийцами и паутиной. Причем ему самому в какой-то момент показалось, что эффект от ночной прогулки получился не меньше, а то и больше, нежели у скрипящих зубами побратимов: всего за несколько часов лицо и шею у него раздуло так, что они, казалось, вот-вот лопнут.

Кожа у всех натянулась, едва не затрещав от напряжения. Глаза превратились в две узкие щелочки, губы стали похожи на оладьи, нос безобразно распух, и из него постоянно сочилась какая-то прозрачная дрянь, а щеки стало из-за спины видать. Даже от легчайшего прикосновения голову пронзала такая боль, что привыкшие к ранам и виду крови братья начинали тихо шипеть.

Но это еще полбеды: как оказалось, начавшийся с утра зуд, от которого суровые воины едва могли усидеть в седлах, к полудню стал таким жутким, что утренние мучения показались им верхом блаженства. Их словно изводил неведомый и страшный враг, беспощадно терзая, будто грешников в аду. Ни почесать, ни дотронуться, ни заглушить зуд. Даже вино не спасало, не то что притирания или травяные настои, которых они — опытные следопыты — захватили с собой немало. И лишь иногда, когда кожи касался свежий ветерок, этот сумасшедший зуд утихал. Но за ним приходила боль, и очень скоро они просто не знали, куда от нее деться.

Наконец Белка сокрушенно покачала головой:

— Да, братцы-кролики, с такими физиономиями вам далеко не уехать. Одни помидоры на шеях и расплавленная каша вместо мозгов. Лакр, спроси у своего командира: может, он желает передохнуть?

Стрегон зло покосился в ее сторону сквозь щелочки глаз:

— Нет.

— Дурак, — снова вздохнула Белка. — Молодой белобрысый дурак с большим самомнением, эльфийским упрямством и раздувшейся мордой дохлого крысюка. Лакр, солнце мое рыжее, он у вас всегда такой или это бессонная ночь сказалась?

Ланниец напряженно взглянул на вожака, хорошо понимая, как опасно его дразнить. Сам едва сдерживался, чтобы не заорать в голос, и выдумывал страшные кары здешним комарам. Это хоть как-то отвлекало от безумного желания почесать кончик распухшего носа. А Стрегон себе даже этого не позволил — ехал по-прежнему молча, сцепив зубы и до белых костяшек сжав кулаки… но он всегда был таким. Непримиримым. Несгибаемым. Несговорчивым. Намеренно отстранялся от остальных. Его даже в братстве старались лишний раз не задевать, не желая испытывать на себе дарованную ему патриархом силу. Вон как Ивера вчера скрутило, а ведь Стрегон лишь взглянул и едва коснулся мыслью своей страшноватой татуировки. Тогда как Белик… не надо бы ему ехидничать. Именно сейчас не стоит раздражать вожака еще больше.

— Эх, ладно, — не дождавшись ответа, вздохнула она. — Пойду-ка я вперед. Вон на том пригорочке подожду, чтобы не любоваться на ваши недовольные рожи. Это недалеко: первая развилка направо, а потом два раза прямо. Запомнить просто, даже вы справитесь. Заодно искупаюсь, полежу, пока вы будете добираться… Счастливо оставаться, помидорчики мои переспелые! Жду вас к обеду!

Хмыкнув и еще раз оглядев кислые лица побратимов, Белка толкнула пятками Курша и умчалась, заставив наемников не только жутковато заскрипеть зубами, но и позабыть о том, что вчера они злились на выстрел Ивера. Теперь, кажется, наемники начали искренне жалеть о том, что он (растяпа!) промахнулся.

— Терг, мне показалось или вы действительно потерпели неудачу? — очень вежливо осведомился Лакр, едва на дорогу осела поднятая копытами Курша пыль.

Терг покрепче сжал поводья:

— Нет.

— Что «нет»? Не показалось или не потерпели?

— Мы… у нас почему-то не вышло, — процедил сквозь зубы наемник.

— Что?! — изумленно обернулся Лакр, но тут же тихо ругнулся от боли. — Даже рот не раскрыть толком: больно… Подожди, я что-то не понял. Так вы вчера пытались?

— Да.

— И что?

— Ничего, — еще более мрачно отозвался Брон, стараясь поменьше шевелить распухшими губами. — Ни малейшего отклика, будто нас не трое магистров с рунами разума на шкурах, а трое первогодков против высшего мастера. Даже Фаргу пары секунд хватило, а этот…

— Я такое только однажды встречал, — неприязненно буркнул Ивер, хлюпнув носом. — Когда сдуру с одним уродом повздорил, для которого, как выяснилось, наши руны, что мертвому припарка. Чувствуешь, что работает, кожа огнем горит, спина мокрая, а толку никакого. Так и с Беликом. Правда, я того гада потом арбалетным болтом успокоил, чтобы не лез, но пацан… Не знаю. Я всегда чувствую цель. Знаю, где остановится стрела. За двадцать лет ни разу не ошибся. И вчера тоже видел: болт куда нужно летел. Не мог Белик увернуться. Никто бы не смог.

Стрегон оторопело замер:

— Хочешь сказать, на нем не сработали ваши руны?! А ты, Ивер…

— Он не должен был промазать, — хмуро согласился Терг. — Десять лет его знаю как облупленного: с болтом еще куда ни шло, если с сильного бодуна или кривым на один глаз да косоруким бы уродился, а с заклятием — никогда. Куда мы смотрим, туда оно и летит, а он в тот момент от Белика глаз не отрывал. Вообще. Я видел: как приклеенный следил.

— Такого не бывает, — дрогнувшим голосом сообщил Лакр.

— Сам знаю. Да только не мог я ошибиться: Ивер в упор стрелял. Стальным болтом и с заговором на смерть. А сопляк даже не почувствовал!

— Дьявольщина какая-то…

— Выходит, не только Курш не поддается магии, — хриплым голосом заключил Стрегон. — Может, Иверу я бы не поверил, если б не знал, на что он способен, но когда вы мальца втроем не смогли остановить…

— Вот Торково копыто! — ошарашенно выдал Лакр, только сейчас сложив два простеньких факта. — Я-то сперва решил, что вы передумали. На утро отложили, когда риска столкнуться с тем глазастым не будет. А оказалось… Терг, вы что, вчера действительно попытались?

— Да. Вместе. Чтобы он не успел эту тварь даже позвать. Чем Торк не шутит? Вдруг она и в самом деле поблизости? Я весь день лес слушал, чтобы не упустить.

Лакр тихо присвистнул:

— Похоже, наш маленький друг полон сюрпризов, как сундук моей бабушки!

— Надо бы его потрясти, — согласился молчавший дотоле Торос. — Может, он тоже неподалеку от границы родился? Или от эльфов чего передалось?

Стрегон, как раз подумавший о том же, замедленно кивнул:

— Надо. Полагаю, узнаем немало интересного о здешних жителях… особенно таких, кому остроухие делают столь дорогие подарки. Лакр?

— Попробую, — вздохнул ланниец, осторожно убирая с зудящего лица рыжую прядь. — Но гарантий никаких. Вчера едва сдержался, чтобы не пальнуть. Думаешь, Белик действительно наш проводник?

— Уверен.

— Кхм, — снова кашлянул Торос. — А почему нет? Он гибкий, подвижный, ловкий… вон как вчера удрал. И зверюга у него мощная — от какой угодно опасности унесет, хоть от стрелы, хоть от дурного слова. А с таким приятелем, как навестившая Терга тварь, ему и вовсе бояться нечего. Если она действительно умеет влиять на разум получше, чем весь их ситт, вместе взятый, можно вообще каждому встречному в лицо хамить и не страшиться ничьей мести. Леса здешние Белик, опять же, знает. Наведенная магия, судя по всему, ни ему, ни Куршу не страшна. Оружие тоже есть — я у него под курткой ножи неплохие углядел. Гномьи. Еще старой закалки. Не думаю, что он не умеет ими пользоваться. А та палка у седла слишком уж смахивает на ножны… Может, Стрегон прав?

— Ну, не знаю, — вздохнул ланниец. — Белик, конечно, не врал, когда представлялся. Татуировка пса тоже молчит, но… Не пойму, в чем дело. Чует мое сердце: с ним что-то не так.

— Стервец он, — мрачно пояснил Ивер. — И отменная язва.

— А скажи-ка мне, брат: если бы ты знал, кто мы и на что способны… если бы знал о заказе и о том, что мы из-за него полмира перевернули вверх дном… если бы напрямую столкнулся с нашими рунами, а потом еще и обещание словил стать на голову короче от нашего вожака… ты бы рискнул нарываться так, как это сделал Белик? И вчера, и сегодня? Когда любому безумцу ясно, что Стрегон не просто так получил высшего мастера? А?

— Что ты хочешь сказать?

— Просто пытаюсь понять, зачем Белик это делает!

— Натура у него такая, — проворчал Брон, облизнув треснувшую губу, на которой выступила крохотная капелька крови. — В детстве мало пороли, вот и считает, что все дозволено.

Лакр только вздохнул.

— Стрегон, что будем делать?

— Идем за ним, — шевельнул плечом вожак. — Что еще остается?

Нужный пригорок они нашли часа через два — уставшие, злые, измучившиеся от жжения и немилосердного зуда, который становился тем сильнее, чем явственнее припекало жаркое солнце.

Лакр даже принялся подсчитывать дни, чтобы убедиться, что в этот сезон погода не должна быть столь теплой: начало весны, слякоть, дожди, промозглые ветры… так было в Интарисе. Но как только через горы перешли, словно в другом мире оказались. В мире, где тепло, относительно сухо и дороги не похожи на болото.

В конце концов он решил, что Драконий хребет виноват: вроде как тяжелые облака и холодные ветра задерживает. За все дни, что они провели в Дексаре, дождевых облаков было мало: так, пару раз покапало сверху, а если и пролилось хорошенько, то лишь однажды, в Белых Озерах. Тогда как в остальное время погода была удивительно мягкой.

Вот и сейчас: солнце по-настоящему летнее, еще не злое, но уже чересчур горячее для ранней весны. Трава вымахала чуть ли не по пояс. Деревья высоченные, заросшие мхом от корней. Ветки мощные, листва сочная и до того жирная, что хоть ешь. Земля рыхлая, роскошная — одно удовольствие сеять. Мошкара бодрая, отвратительно живучая. Птичье многоголосье не смолкает ни на миг. Стрекозы нагло летают перед самыми конскими мордами. Пару раз он даже змей углядел, что переплелись в брачном танце, хотя для них еще не сезон… Казалось бы, надо наслаждаться и радоваться такому подарку, однако именно сегодня ланнийцу было не до любования природными красотами.

При виде еще более красных, чем поутру, и еще сильнее отекших попутчиков Белка только головой покачала, но комментировать не стала: пожалела. Даже от костра не отошла, где весьма неаппетитно булькало какое-то грязно-зеленое месиво. Лишь мельком покосилась на взбирающихся по откосу коней, оценила сердитые щелочки глаз наемников, где прямо-таки горело клятвенное обещание немедленно убить идиота, который посмеет снова съязвить. Терпеливо подождала, пока они спешатся, бросят мешки и отпустят утомленных духотой скакунов, и только потом кивнула:

— Устраивайтесь. Раз приперлись, попробую что-нибудь сделать с вашими пышущими добротой физиономиями, на которых прямо-таки читается любовь к ближнему.

Скинув вещи под ближайшим деревом, Лакр подозрительно покосился:

— Ты что это делаешь?

— А ты хочешь еще три дня пугать местных леших? — насмешливо хмыкнула она.

— Нет. Но что-то мне подсказывает, что от твоей помощи этот небольшой в общем-то срок вполне может растянуться еще на пару недель.

Белка удивленно округлила глаза:

— Ого. Даже не рискнешь попробовать? С такой-то физиономией, которая того и гляди пополам треснет? Когда там потом еще язвы откроются, а на них всякая зараза прилипнет, которую никакой магией не залечишь? Да неужто тебе собственная морда не дорога? Хочешь, чтоб на ней потом такие рубцы остались, будто ты с хмерой целовался?

Братья быстро переглянулись, подозревая очередной подвох.

— Конечно, бывают и те, кому все равно, — продолжила рассуждать Белка, помешивая варево палкой. — Я, например, однажды такую тетку видел, которой даже нравилось, когда к ней приходили с мордами еще почище, чем у вас сейчас. Так вот, она, чтобы получше рассмотреть, всегда делала…

— Какие еще язвы? — наконец уточнил осторожный Брон.

— Что?

— Ты что-то говорил про язвы.

— А-а-а, — немедленно закивала Белка. — Конечно, язвы: большие, глубокие и жутко болезненные. К примеру, одна выскочит на лбу, вторая — под глазом, и все — считай, ни одна красотка в твою сторону больше не посмотрит. Не говоря уж о том, что если на веко переползет… а они могут, могут… Тогда и вовсе ослепнешь. Хотя ежели кто желает себя разукрасить, то я разве отговаривать буду? Мне с вами не жить, дружбу не водить, через пару дней вообще брошу и по своим делам двину. Но потом не говорите, что вас не предупреждали!

Побратимы переглянулись снова, на этот раз — с сомнением, но доверять стервецу, который никогда не упустит случая поизмываться, было опрометчиво.

— Что в котле? — наконец рискнул поинтересоваться Лакр, осторожно принюхиваясь. — Пахнет, знаешь ли, не больно хорошо.

— А где ты видел, чтоб лекарство розами благоухало? — удивилась Белка. — Не хочешь — не надо, никто не заставляет. Я и вылить могу, ежели никому не требуется.

— А у меня потом живот не прихватит от твоего лекарства?

Она только хихикнула:

— Да кто ж тебя знает? Вдруг слишком нежный окажешься? А я на глаз травки-то накидал… Но ты о другом подумай: морда-то все равно важнее, чем изгаженные кусты. Чего тебе терять?

Лакр сердито засопел:

— Не хочу я такую гадость в рот брать.

— А я разве сказал, что ее надо пить?

— А разве нет?

— Гм, — хитро прищурилась Белка, снимая котелок с огня. — Вообще-то ее надо на морду намазывать… ну, и туда, где покусали. Даже на… э-э-э… Ну вы поняли.

Терг только сплюнул: вот гаденыш!

— А что? Я ж спросил только для того, чтобы знать, куда вам еще это зелье намазывать, кроме морд, рук и шеи. Признаться, мне бы не хотелось через пару часов обнаружить, что кто-то из вас, неразумных братцев, вдруг не сможет нормально сидеть в седле.

Белка оттащила котелок поближе к ручью, который пробивался из-под земли немного левее, поставила горячее донышко прямо в воду. Слегка поморщилась от рванувшего из-под котелка густого облака пара. Сделала вид, что не заметила ворчания спутников, после чего бодро зачерпнула полную пригоршню ила со дна и звучно плюхнула в отвар.

— Это еще зачем? — скривился Терг.

— Ну, во-первых, чтоб остыло, — невозмутимо зачерпнула новую горсть Белка. — Во-вторых, чтоб получше легло. В-третьих, чтобы эффект от травки усилить… Боишься, что ль? Такой большой, а от такого маленького комочка грязи норовишь сбежать?

— Просто не люблю лишний раз пачкаться.

— Мыться, судя по всему, — тоже.

— Белик! Еще одно слово, и…

— И я выливаю это в воду, — закивала она, старательно размешивая палкой зеленовато-коричневую жижу. — Потом чищу котелок, умываю руки и спокойно жду, пока у вас окончательно заплывут глаза. А как только вы перестанете белый свет различать, вот тогда и похохочем… вместе. Если, конечно, у вас к тому времени еще будет открываться рот.

— Хватит, — сухо оборвал ее Стрегон. — Если можешь помочь, давай. Если нет, то перестань воду мутить.

— Хм. Выходит, ты у нас самый смелый?

— Нет. Самый смелый у нас Лакр, так что ему и пробовать.

— Стрегон, ты в своем уме?! — громко ахнул ланниец. — А если этот паршивец что-нибудь не то наварил?!

Белка злорадно хихикнула и с готовностью вытащила котелок на землю.

— Ничего, рыжий. Если что не так, они за тебя отомстят. Так что хватит вопить, садись сюда и подставляй морду, пока не выдохлось.

Лакр, ворча, бурча и ругаясь на побратимов, что стоят в стороне и в ус не дуют, с обреченным вздохом уселся там, где стоял.

Ну все. Пусть только сделает какую-нибудь гадость, пусть только… Больше терпеть он не станет. Вот как есть — в морду даст. И будет пинать до тех пор, пока хватит сил, а их у него очень много.

— Куда? — неожиданно посерьезнела Белка. — К сосне давай, в тенек, а то грязь раньше времени высохнет. Я вам вторую порцию варить не собираюсь — долго, воняет сильно, да и травок нужных у меня больше нет.

Ланниец с мученическим вздохом встал и послушно устроился под могучей кроной столетней сосны. Тень тут действительно была густой, под ней оказалось гораздо прохладней, опираться на ствол тоже было удобно, но он по опыту знал, что под корой может затаиться такая прорва всяких насекомых, что потом замучаешься из-за шиворота доставать.

— Так. Теперь глаза закрой и сиди тихо, пока не закончу. Трава почти остыла, но я не хочу, чтоб ты заорал от боли или принялся руками размахивать, как ветряная мельница. Испортишь маску — останешься таким, как есть. Понял?

— Давай уж, не тяни, лекарь, — процедил ланниец, прикрывая зудящие веки.

Белка только хмыкнула. Затем присела на корточки, подвинула котелок и, щедрой пригоршней набрав получившуюся кашицу, принялась накладывать ее на покрасневшую кожу. Прямо так, не снимая перчаток.

От первого прикосновения Лакр дернулся, потому что было действительно больно, но все же усидел на месте. Лишь сжал зубы покрепче, стиснул пальцами толстый корень, выбравшийся из-под земли, зажмурился и приготовился терпеливо сносить это издевательство.

— Молодец, — рассеянно похвалила его Белка. — Хвалю, мой стойкий краснорожий солдатик. Сейчас веки намажу, так что не открывай, а то глаза разъест.

Ланниец молча позволил и это. Дышал ровно, размеренно, чтобы хоть как-то отвлечься. Приготовился даже к тому, что сейчас защиплет еще больше, однако, как ни странно, зуд не только не усилился, но и начал постепенно утихать.

Лакр немного выждал, озадаченно прислушиваясь к себе, а потом расслабил сведенные плечи.

— Надо же…

— Сиди не дергайся, — сурово оборвала его Белка. — Глаза не открывай, заткнись и давай сюда руки! Да по одной, а не сразу обе! И не лапай меня, болван! Я тебе не девица на свидании — сюда давай, окунай прямо в котел!

— Да я ж его не вижу!

— Вот недотепа! — Она нетерпеливо дернула его за рукава, а затем взялась за дело сама: решительно макнула по очереди распухшие руки, аккуратно отряхнула, чтобы не разбрызгать понапрасну драгоценную жижу, потом так же аккуратно уложила широкие, похожие на лопаты ладони обратно на траву. После чего зачерпнула еще одну пригоршню и, расстегнув пошире ворот сорочки, принялась втирать драгоценное снадобье в распухшую шею ланнийца.

— Ну и как? — спросил побратима Торос, настороженно следя за процессом лечения.

— Как ни странно, лучше, — хмыкнул Лакр, испустив блаженный вздох. — Хоть чесаться перестало.

— Ну… тогда я следующий. — Суровый южанин еще раз покосился на обмазанное илистой дрянью лицо друга, превратившееся в страшноватую маску бога смерти. Проследил за руками Белки, как раз закончившей с чужой шеей, и, больше не колеблясь, уселся рядом. — Давай, мажь.

— Ишь какой, — удивилась она. — Помнится, совсем недавно кто-то мне ни на грош не верил? Даже удавить обещал за вредность!

— Успеется, — выжидательно замер наемник, с готовностью подставляя лицо.

— Что? Считаешь, риск — благородное дело?

— Нет. Я все-таки надеюсь на твое благоразумие и большое доброе сердце.

Белка негромко фыркнула:

— Ладно, садись ближе, а то мне неудобно. И лицо подними… еще выше! А ворот сам расстегивай: у меня руки грязные… угу, вот так. Хватит.

Торос ненадолго застыл, терпеливо снося чужие прикосновения. Через некоторое время понял, что Лакр был прав, потому что ему действительно полегчало, и с наслаждением зажмурился.

— Следующий, — невозмутимо отстранилась Белка, закончив со вторым добровольцем.

Всего через полчаса на небольшом пригорке образовался ровный полукруг из сидящих и полулежащих мужчин с наполовину расстегнутыми сорочками, мокрыми воротниками, щедро обляпанными штанами, беспощадно перепачканными пальцами и совершенно счастливыми лицами, которых, к сожалению, было не видно за жутковатыми разводами. Как глиняные куклы, они послушно замерли там, где их посадили, наслаждаясь ощущением покоя и блаженного тепла на измученных веках. Тихие, молчаливые, по-настоящему расслабленные, но немного сонные, потому что странная смесь и витающий вокруг незнакомый сладковатый аромат удивительным образом настраивали на мирный лад. И даже ехидные смешки оттирающего руки пацана не были способны заставить их вынырнуть из этой приятной дремы.

— Чудесная картинка, — хихикнула Белка, по достоинству оценив это дивное зрелище. — Просто пять упырей на отдыхе! Причем несвежих, мордатых, сытых и явно только минуту назад выползших из родного болота! Куршик, ты со мной согласен?

Невидимый грамарец довольно хрюкнул: изгвазданные до ушей наемники произвели на него неизгладимое впечатление.

— А самое забавное знаешь что? Что теперь они пару часов ни рта не раскроют, ни зенки свои не протрут, ни даже встать не сумеют, потому что мои масочки нельзя тревожить. Представляешь, какие у нас с тобой открываются возможности? Хоть ходи по ним сверху, хоть из родника брызгай, хоть по голому пузу прыгай… вон как выставили животы, бесстыдники! Жаль, девок поблизости нет, а то я бы по золотому стребовал за один взгляд! Ух, а если бы их еще и за зад покусали…

Лакр обреченно вздохнул: вот как чуял, что подвох все-таки есть! Ну не мог гадкий пацан упустить шанс поизмываться. А они теперь даже слова в ответ сказать не смогут: из врожденной вредности мальчишка так щедро намазал им губы, что теперь едва рот откроешь, как тут же наглотаешься липкой дряни. Камень в нахального сопляка тоже не кинешь, потому что руки в снадобье, а глаза закрыты; стрелу не пошлешь, ногой не пнешь, так как, похоже, хихикающий мелкий паразит предусмотрительно отошел подальше. Оставалось только цедить про себя ругательства и терпеливо ждать, когда же им разрешат умыться.

— Замечательно, — заключила Белка, все еще посмеиваясь. — Вот такими вы мне нравитесь больше. Смирные, покорные, молчаливые… никакого беспокойства от вас. И можно делать что угодно, от щекотания до расчленения.

Лакр мысленно взвыл. А она тем временем звучно отряхнула руки, в последний раз с нескрываемым удовольствием оглядела их неподвижные фигуры. После чего снова хихикнула и отправилась отмывать пустой котелок.

— Оп-па, — неожиданно застыла она, с почти искренним недоумением уставившись на Стрегона. — Вот те на… Белобрысый, а ты чего молчишь? Я ж про тебя и забыл!

Сидящий в сторонке Стрегон молча закрыл глаза, пережидая очередной приступ беспощадного зуда, но ничуть не сомневаясь, что про него не только не забыли, но и старательно игнорировали все то время, пока занимались остальными. Он не стал напрашиваться, ни о чем не просил, не навязывался и не намекал. Просто терпеливо наблюдал за тем, как один за другим братья, включая недоверчивого Терга, начинали понемногу расслабляться. Однако, в отличие от них, быстро понял, что Белик слишком щедро расходует лекарство. И намеренно сварил его ровно столько, сколько нужно для пятерых мужчин.

Стрегон даже злиться уже не мог, прекрасно понимая, что эта «забывчивость» — лишь небольшая, хорошо продуманная и весьма изощренная месть за его молчание, несговорчивость, непрошибаемое упрямство, равнодушие, тот памятный взгляд и, наверное, за ту лужу в Белых Озерах, когда он не счел нужным извиниться.

Стрегон не стал ничего говорить. Понимал, что глупо что-то объяснять или пытаться исправить: сейчас, даже если и тлело внутри сожаление, любые слова будут выглядеть нелепо и жалко. Как у бродяги, не гнушающегося на коленях умолять богатого господина о медяке, чтобы не протянуть ноги с голодухи. Поэтому он не стал.

— Ох-хо-хо… Что ж теперь делать? — донеслось до него задумчивое. — Траву-то я всю извел. Новую еще не собрал, да и долго это. Разве что дать тебе котелок вылизать и грязью добирать остатки? Правда, грязи тут как раз навалом… Но у тебя ж морда в три раза шире, чем у остальных… Не, все равно не хватит. Да и не пролезешь ты в котел: уши застрянут. Вот беда-то, вот горюшко-то… И как я мог так оплошать?

Стрегон даже не пошевелился. Ну, переживет как-нибудь, не дите малое. Бывало и похуже. Например, на испытании, когда одна проворная тварь, после того как он от души рубанул по ней мечом, умудрилась осколками крепкого панциря исполосовать ему лицо. Красавцем-то он никогда не был, а после того как изуродовало правую щеку, вообще старался в зеркало не смотреться. И вполне понимал, почему его вид, в довесок к данной патриархом силе, заставлял людей шарахаться, а потом подло мстить за этот необъяснимый страх.

Чужих невесомых шагов он даже не услышал. Кажется, ничего уже больше не слышал, потому что в голове вдруг отчаянно зазвенело, а татуировка на предплечье обожгла так, что стало ясно — неведомый яд успел глубоко проникнуть в организм. Но эльфийские притирания ничем ему не помогли, хотя он украдкой вымазал чуть ли не половину флакона, да еще одну хитрую травку пожевал для верности. Зато когда его лица очень осторожно коснулись мягкие руки, немедленно поднял тяжелые веки и выхватил нож.

— Не дергайся, — прикусила губу Белка, бережно ощупывая изуродованную кожу. — Не знаю… Может, чего и выйдет? Конечно, много времени прошло, да и зелье могло выдохнуться, все же я давно им не пользовался, но чем Торк не шутит? Вдруг тебе подойдет?

Стрегон непонимающе моргнул. От прикосновения прохладных пальцев ему неожиданно стало легче, немилосердная боль утихла, как утих и безумный зуд. Полуэльф только через пару секунд сообразил, что дерзкий мальчишка снял перчатку с правой руки и теперь внимательно и осторожно изучает бугристую кожу на его лбу.

— Что ты делаешь? — настороженно спросил наемник, с каким-то непонятным упорством глядя в сосредоточенные голубые глаза.

— Хочу попробовать одну штуку, чтоб этот ужас убрать…

— У тебя ж травки кончились.

— Зато кое-что другое осталось, — задумчиво пояснила Белка. — Курш, принеси-ка мой мешок.

Стрегон нахмурился:

— Зачем ты это делаешь?

— А что, не надо? — Она удивленно приподняла брови и на мгновение взглянула прямо ему в глаза. Стрегон вздрогнул, как в первый раз, и неожиданно не нашелся, что сказать; как будто поплыл в этом бездонном море, постепенно растворяясь, падая, исчезая… — Мм, молодец, Курш, хороший мальчик. То, что надо!

Белка деловито порылась в мешке, вынула оттуда глиняную баночку, плотно закрытую деревянной пробкой, аккуратно откупорила, принюхалась, пока полуэльф ошалело моргал и пытался прийти в себя. А потом довольно хмыкнула:

— Надо же, не выдохлось… иди-ка сюда, жертва комариного насилия. Попробуем поправить тебе физиономию. Только, чур, не дергаться, не орать и не драться, а то Курш тебе поставит синяк побольше, чем Иверу. Понял?

Стрегон и опомниться не успел, как его вздернули за подбородок, повернули истерзанное лицо к свету, деловито поцокали языком и принялись легкими умелыми движениями втирать бесцветную массу сперва в кожу лба, потом скул, носа… Белка даже про уши не забыла, потому что на них было больно смотреть. Затем так же проворно обработала руки, ставшие похожими на багровые подушки с пятью некрасивыми обрубками. Бесцеремонно отдернула ворот, тихо присвистнула, рассмотрев густое переплетение рубцов на его груди. Низко наклонилась, чтобы дотянуться получше…

— Что это? — вдруг шумно вдохнул Стрегон смутно знакомый, очень легкий запах. Немного сладкий, поразительно нежный. Не цветочный, не едкий, не раздражающий его чуткий нос. Какой-то неуловимо тонкий, дразнящий, удивительно приятный.

Белка вздрогнула.

— Это что, твоя мазь?

— Да! — Она резко отстранилась, торопливо вытирая руки и натягивая перчатку. — Все. Хватит с тебя. Теперь сиди, пока не подействует. И глаза не открывай.

Стрегон нахмурился: знак пса на его предплечье потеплел, сообщая об обмане, но спросить он ничего не успел — мальчишка таким же резким движением поднялся и ушел, больше не насмехаясь, не комментируя действия покорно ждущих разрешения подняться наемников и, кажется, чем-то всерьез обеспокоившись. А следом, проурчав что-то внушительно-грозное, ушел и Курш, предварительно проследив, чтобы никто из мужчин не надумал отправиться следом.