Глава тринадцатая

— Вы с ума сошли, Эрик Викторович? — выдыхаю я, как только у меня появляются силы говорить.

— Нет, — даже будто немного удивлённо отвечает собеседник, но кажется, совсем не обижается. — Откуда такое умозаключение?

— Как человек, находясь в собственном уме, может предлагать такое?

— Какое? — чуть склонив голову набок, Любарский поднял бровь, а я едва не поперхнулась собственным возмущением.

— Вы что, специально?! — взвилась я и даже начала слегка заикаться. — Ещё и издеваетесь надо мной! Или вы пытаетесь сделать вид, что не склоняете меня к... к... сексу?

— Именно склоняю, Юля, вы очень точно заметили, — покивал он. — А не принуждаю. Уверен, что вы оцените это, согласитесь сами, и всё у нас будет прекрасно и... обоюдоостро. Я это чувствую. Буквально физически ощущаю ваш темперамент... Мы непременно совпадём с вами. Тем более, это полностью в ваших интересах. Просто поймите, что вы ничего не сможете сделать, если попытаетесь пойти другим путём.

От его взгляда я начинаю медленно заливаться краской, а мои руки слегка подрагивают, и я прячу их под стол. Тихий голос Эрика Викторовича буквально обволакивает меня вязкой, но сладкой паутиной, из которой мне не хочется выбираться.

Ноги слегка немеют, а в кончиках пальцев рук ощущается приятное покалывание. Чувствую себя так, будто Любарский уже раздевает меня, хоть и только взглядом пока.

Чёрт! Может, надо было допустить Никиту до тела хотя бы один раз? Он молодой, горячий, помучил бы меня один раз, оттрахал как следует... Глядишь, была бы хоть в сексуальном плане без стресса.

А то со своей местью себя совсем запустила, и вот результат. Да ещё и этот негодяй бесцеремонный смотрит так, будто читает каждую мою мысль.

И почему я думала, что мужчины ближе к пятидесяти уже уходят из большого секса, оставаясь лишь в любительском? Любарскому сорок шесть, и я, глядя на него, понимаю, что согласись я, и он разделает меня под орех.

Так... Это я боюсь или мечтаю? Вот бы понять!

— Я вас не тороплю, Юля. Время ещё есть, хоть его и немного. Можете думать ровно сутки, до завтрашнего вечера. Я сам позвоню, чтобы узнать ваш ответ.

«Да я с ума сойду за сутки! С катушек слечу! Кукухой поеду!»

— Хорошо, я подумаю, Эрик Викторович.

Это не я произнесла, а самая плохая и слабая актриса любительского театра из города Мухосранска. Такая, которой даже фразу «Кушать подано!» не доверят ни разу за всю карьеру. Поставят в массовку, с краю в третьем ряду.

В общем, обмануть не получилось даже себя, не говоря уж о таком прожжёном типе, как Любарский. Но самым ужасным для меня было то, что я так и не поняла: я соглашусь (ну разумеется!) только для того, чтобы спасти фирму Горячева, или не только.

— Правильно, Юля, это слова взрослой разумной женщины, — собеседник сделал вид, что принял от меня подачу. — Подумайте, взвесьте все «за» и «против».

...Любарский проводил меня до дома, поцеловал моё запястье и уже вознамерился откланяться (во всяком случае мне так казалось), но передумал.

Я открыла было рот для того, чтобы зафиналить этот непростой вечер, как вдруг Эрик Викторович притянул меня к себе, и мои приоткрытые губы оказались в плену у его требовательных губ.

Вскоре язык Любарского начал исследовать мой рот: сначала настойчиво и подавляюще, но потом всё более нежно и неторопливо.

Я всхлипнула от восторга, и мои руки, не дожидаясь сигнала от дезертировавшего мозга, сами обняли мужчину за шею.

Он прижался ко мне ещё теснее, и я каждой клеточкой чувствовала его крепкое тело, его возбуждение. Дышал прерывисто и кажется, был возбуждён ещё сильнее, чем я.

— Соглашайся, — хрипло прошептал Любарский, выпуская на свободу мои губы, но тут же быстрыми невесомыми поцелуями покрывая мою шею.

Я уже готова была залезть в его брюки прямо здесь, на улице. Стояла, запрокинув голову и вцепившись в твёрдые мужские плечи.

— Я так хочу тебя! — продолжал шептать он. — Хочу с того самого момента, как впервые увидел. Обещаю, ты не пожалеешь.

Он остановил себя сам, правда, уже тогда, когда его тёплые, чуть подрагивающие от возбуждения руки забрались под мою тонкую блузку. Видимо, понял, что ещё минута, и мы окончательно снесём преграды, поступимся остатками морали и разума. Проще говоря, трахнемся в подъезде дома или в машине Любарского.

...Я сдвинула дела, которые собиралась сделать утром, и отправилась к своему мастеру по депиляции. Правда, работать потом пришлось допоздна, но я ещё и старательно освобождала вечер пятницы.

С огромным волнением ждала звонка Эрика Викторовича, при этом не представляя, как вообще смогу отвечать. Однако мой рот сказал всё сам, очень даже легко:

— Да, Эрик Викторович! Я обдумала ваше предложение и приняла решение... Я согласна!