Глава седьмая

Рейдерский захват фирмы «Сигма», принадлежащей Григорию, должен был пройти тихо, без шума и пыли. Просто в один не очень прекрасный для Горячева день он узнал бы, что две трети акций «Сигмы» принадлежат владельцу компании «Оптима» господину Любарскому.

Как выяснилось, Горячева я знала плохо, если знала вообще хоть как-то, помимо библейского познания. Однако я была уверена в том, что потеря «Сигмы» — детища, идею создания которого Гриша вынашивал с юности — станет для него огромным ударом. И неизвестно, сможет ли Горячев достойно пережить это, вернуться в бизнес; захочет ли после того, как потеряет фирму.

Эрик Викторович Любарский, владелец и председатель совета директоров «Оптимы», пришёл в бизнес достаточно давно, в конце девяностых, и поднял собственное дело с нуля.

Был он тогда молодым, безбашенным и бесстрашным; возможно, именно эти качества и помогли ему удержаться на плаву.

Не знаю, чем «Оптима» занималась сначала, но вот уже в течение двадцати лет компания поглощает небольшие фирмы, деятельность которых по той или иной причине заинтересовала руководство «Оптимы».

На Любарского работает команда сильнейших юристов и экономистов, потому неприятностей с законом он никогда не имел и не имеет. Давно перестал быть безбашенным и бесстрашным, остепенился, заматерел. Ему исполнилось сорок шесть лет, а ещё недавно у него родился первый внук.

Всю эту информацию я получила от своих юристов и от программиста Никиты, когда искала законный или почти законный способ отчуждения фирмы Горячева.

Тогда я не встречалась с Любарским лично, общалась с одним из его юристов. Мне было предложено представить свою просьбу, составив анализ деятельности фирмы «Сигма» и обосновав её финансовую привлекательность.

Мне это удалось, и я получила положительный ответ.

Теперь мне предстояла гораздо более сложная задача: я должна убедить руководство «Оптимы» в необходимости отказа от поглощения «Сигмы». Причём, убедить в такой момент, когда всё практически осуществилось, на финишной прямой.

... — Юлия Николаевна, — Зуев, юрист из «Оптимы», тот самый, через которого я общалась с руководством до этого дня, в сотый раз снял и начал протирать очки. — Вы хорошо подумали? На этот раз решение окончательное? Вы хоть понимаете, как на меня посмотрит мой босс, когда я появлюсь перед ним с вашей просьбой?

Мне было жаль бедолагу, у него даже стёкла очков запотели.

Я же сегодня наоборот дышала легче, — острый кусок льда, придавивший моё сердце в тот момент, когда я узнала об аварии, постепенно таял.

Утром мне позвонила знакомая — та самая, из министерства, — и сообщила, что состояние Горячева окончательно стабилизировалось, кризис миновал.

— Это решение окончательное, господин Зуев, — я улыбнулась юристу и вложила в голос максимальную убедительность. — А если вы... опасаетесь встречи с вашим руководством, организуйте эту встречу для меня. Я сама постараюсь убедить господина Любарского.

— Ну уж нет! — вскинулся Зуев. — Сначала я сам попытаюсь решить вопрос, а потом свяжусь с вами и сообщу о промежуточных результатах.

— Как угодно, — пожала я плечами, ни на секунду не поверив в то, что Любарский станет тратить своё драгоценное время на встречи и переговоры со мной.

...В палату к Грише меня всё-таки впустили, правда, только на пять минут. Горячев всё ещё был на аппаратах, и его беспомощный вид подкосил меня. Я сидела у кровати, не в силах унять слёзы, которые струились прямо под специальными очками и маской, которые меня заставили надеть.

Руки мои были в медицинских перчатках, да я и не посмела бы коснуться мертвенно-бледной руки Григория.

Правда, когда я вышла из госпиталя и окунулась в обычный летний вечер, мне парадоксально стало ещё легче, чем было днём, и я вдруг поверила в свои силы.

Словно в ответ на мою наивную и оптимистичную уверенность раздался звонок телефона. Звонил Зуев.

— Юлия Николаевна? — пресно и спокойно заговорил он, и я ничего не смогла понять из его голоса, не сделала никаких выводов. — Завтра в девятнадцать ноль-ноль Эрик Викторович будет ждать вас в офисе, в своём кабинете. Пропуск для вас уже заказан.