Глава 2.5 · Эхо прошлого

Я кубарем выкатываюсь из-под куста орешника и грузно плюхаюсь в сугроб на окраине дремучего леса. В ушах звенит, в глазах пляшут разноцветные круги. Где я? Ощущаю себя пьяницей, уснувшим в сугробе. Прохаживаюсь по окрестностям и натыкаюсь на внушительную усадьбу. По крайней мере, я снова в прошлом, осталось понять, в каком именно. Я подхожу к воротам, не думая ни о своей одежде, ни о последствиях. Меня окликают грозным предупреждением.

— Стой! Стрелять будем!

Из-за частокола в меня вглядываются два тяжёлых мушкета. Ворота распахиваются, и несколько крепких слуг в тулупах бросаются ко мне. Я не сопротивляюсь, самому интересно, куда меня занесло. Мои глаза изучают двор. Живут здесь люди небедные.

— Кто такой? Шпион? — рычит один из охранников, встряхивая меня.

— Никакой я не шпион. Да и за кем шпионить, здесь не знаю. Подскажите лучше, чьи это хоромы?

В этот момент из главного дома выходит девушка. Яркое зимнее солнце бьёт мне в глаза, но я узнаю её поступь и манеру завязывать головной платок. Я впиваюсь взглядом в обожаемые черты лица, стан, волосы цвета спелой пшеницы. Таня, родная, любимая! Невыносимое, ослепительное счастье заполняет меня доверху, отключая голову.

— Таня! — Я вырываюсь из ослабевших от неожиданности рук слуг и бросаюсь к ней. — Таня! Танечка, родная! Наконец-то я нашёл тебя!

Я несусь к любимой, готовый заключить её в тёплые объятия, но девушка непонимающе отшатывается, и её лицо затягивает надменным гневом.

— Как ты смеешь, мужик⁈ — голос, звонкий и юный, прорезает воздух, как удар плети. — Я — Наталья, дочь боярина Ивана Бельского! Бросьте этого безумца в погреб! — Незнакомка лёгким взмахом руки определяет меня в неугодные.

«Наталья? Но разве может быть другая так похожа? Только если…» Мозг отказывается верить. Но теперь, вблизи, я вижу их различия. Ледяные бездны глаз Татьяны против по-девичьи тёплых речушек её дочери. Наталья — репродукция своей матери в девятнадцать лет. Хорошая подделка или новый шедевр?

Слуги снова хватают меня. Наталья, собиравшаяся было уйти, медлит и оглядывается. В её глазах протоптали дорожки первые сомнения. Острый ум матери подсказывает девице решение.

— Стой, — произносит она уже тише. — Отведите его в холодную горницу. И никому ни слова, особенно отцу. Я хочу показать его матери.

Меня вталкивают в небольшую, неотапливаемую комнату с лавкой у стены. Я сижу, трясясь от холода и нервной дрожи, сосредоточив остатки себя на двери. Каждая секунда тянется неделей, пальцы то сжимаются, то беспорядочно отстукивают по дереву. Наконец показывается она — Татьяна Никитишна.

Татьяне около сорока. Время и горе высекли на безупречном лице морщины, посеребрили пряди у висков. В её взгляде ещё живут те самые всполохи пламени молодости, но помимо огня, в синих очах я вижу столько печали, что невольно сжимаю зубы до скрежета.

— Фёдор… — её губы дрожат.

И этой вибрации достаточно, чтобы стены, возведённые временем, дали трещину. Я срываюсь с лавки и бросаюсь к ней, мне хочется вдавить её в себя так сильно, чтобы лопнуло само время, что нам пришлось провести порознь.

— Танюша! Милая, родная… Я искал тебя все эти годы!

Я протягиваю руки, чтобы обнять драгоценную, но женщина остаётся неподвижной. Боль пронзает одной стрелой и её, и меня. Отчаяние, которое Татьяна умело укрощает, шепчет мне тишиной: «Где ты был? Почему ты не вернулся за мной?»

Я замираю и отвечаю на её отчаяние своим. Я падаю перед возлюбленной на колени, хватаю её холодные, узкие руки и припадаю к ним лицом. Слёзы стекают по тонким пальцам боярыни горячими каплями.

— Прости. Прости меня, Танечка! — я целую замёрзшие персты, ладони, повторяя мольбу о прощении снова и снова.

В тот миг, когда мои губы касаются её кожи, в голове сами собой возникают видения:

Лай собак неподалёку. Она знает, это охотничьи псы, привыкшие рвать плоть. Свист ветра в голых ветвях. И едва доносившийся хруст снега под тяжёлыми сапогами. Татьяна стоит спиной ко мне, прислонившись к шершавому стволу вековой ели. Одной рукой прижимает к груди тугой свёрток, из которого доносится тихий, похожий на писк мыши, плач. В решительных глазах нет ни страха, ни паники. Только холодная, звериная, до краёв наполняющая мать ярость и отчаяние. Татьяна — волчица, загнанная в угол, готовая разорвать любого, кто посмеет тронуть её детёныша.

Боярыня расцепляет наши руки. Татьяна смотрит на меня сверху вниз, и по её суровому, неподвижному лицу тоже текут слёзы. Женщина не утирает их, позволяя им течь, ведь они копились долго, целых двадцать лет.

— Встань, Фёдор, — её голос дрожит. — Встань. Не унижай себя и меня.

Мы сидим в малой гостиной. Боярыня приказывает подать нам сбитень и горячий чай. Между нами стоит низкий столик, обозначая новую пропасть, которую уже не преодолеть.

— Моего мужа, Ивана Бельского, нет дома, — отрезает Татьяна, не глядя на меня. — Он уехал в ближайшую слободу по делам. Он хороший человек, честный. Однажды он спас от смерти меня и нашу дочь. Нашёл нас раньше, чем это сделал Нагой. Мы укрылись здесь, и мой муж ни разу не жалел вслух о том, что бросил московские амбиции и выбрал семью.

Она пересказывает мне всё, что обрушилось на её род за прошедшие годы: про опалу, про смерть отца, про брак по расчёту с Нагим, от которого её спас Иван, про ту страшную ночь, когда люди Нагого ворвались в их московский дом, чтобы перерезать глотки своим врагам.

— Я бежала с дочерью на руках. Они шли по пятам. Я спряталась в заброшенном хлеву и думала, мы умрём. — Татьяна замолкает, глядя на пламя свечи. — Иван нашёл нас на рассвете, и мы простились с Москвой. — А где был ты, Фёдор? Где ты был, когда я пряталась в снегу с дочерью на руках? — Любимая не отводит взгляд, в котором уже виднеются зарождающиеся слёзы.

Я не знаю, как ответить. Что я могу сказать? Что путешествую во времени? После всей пережитой женщиной боли это будет выглядеть насмешкой. Дверь в горницу распахивается, впуская к нам настоящий солнечный лучик — Наталью.

— Матушка, всё в порядке? — девица указывает на меня взглядом.

Я разглядываю румянец от мороза на её молодом лице, в котором плещутся задор и энергия. И моё старое сердце отзывается на девушку, ускоряя собственный ритм. Та же красота, сила и неукротимость, что когда-то пленили меня, найденные в холодных очах её матери. Я не могу отвести от красавицы взор и тут же, осознав себя в этом действии, в ужасе опускаю глаза, чувствуя, как горит лицо.

Я смотрю на Татьяну и понимаю, что она видела этот позорный всполох чувств. Её губ касается та самая трещина-улыбка, горечь которой я ощущаю на своём языке. Боярыня понимает, что её возлюбленный, вернувшийся из небытия, меняет священную связь на кровь с молоком. Татьяна молча, с королевским достоинством поднимается с места.

— Всё в порядке, дочка. Фёдор Алексеич — старый друг нашей семьи. Он к нам ненадолго.

В этот миг с улицы доносится нарастающий гомон, топот копыт и тревожный звон колокола. Дверь распахивается, впуская на порог бледного слугу Бельских.

— Боярыня, беда! С нарочным из слободы! Люди Нагого и Шуйских знают, где мы! Выступили в путь с отрядом и через день будут здесь!

Наталья вскрикивает, прижав руки к груди. Татьяна замирает, и на доли секунды в ней я вижу то самое волчье отчаяние, но оно быстро сменяется собранностью. Боярыня переводит взгляд на меня. И теперь в ней не упрёк, не обида, а отчаянная решимость.

— Ну что ж, Фёдор, — шепчет она. — Ты явился как раз вовремя. Посмотрим, сможешь ли ты помочь нам сейчас, раз не смог тогда.