Глава 2.8 · Меж двух огней

Жизнь в казачьем стане стала суровой альтернативой недавнему горю. Для осиротевшей Натальи находиться в лагере и вовсе опасно. Казаки, не привыкшие к знатным барышням, смотрят на неё с наглым любопытством. Как-то раз дюжий детина по прозвищу Гроза, насквозь пропахший дёгтем и хмелем, попытался схватить девицу за подбородок, пробурчав что-то насчёт «боярской недотроги». Я немедля встал перед ней, готовый погибнуть, если потребуется.

— Тронешь её — умрёшь. Не я убью, так Ермак за поруху своего слова с тобой разберётся, — дрожу от подступившей ярости.

Наталья ловко выворачивается из-за моей спины, и вот уже она подносит свой клинок к горлу здоровяка. Гроза сперва ощетинивается, но затем, встретив холодную сталь в моих глазах и руках боярыни, заметив одобрительные кивки старых казаков, блюдущих закон круга, плюёт и отходит прочь. С этих пор не отпускаю от себя Наталью ни на шаг, мучая собственное сердце. Девушка ходит за мной тенью, неизбежно приближая нас к будущему откровению.

Для меня же лагерь становится полигоном. Молодой Ермак жадно впитывает мои «предсказания» и вводит меня в свой ближний круг. Это вызывает ропот недовольства. Шрамоватый Потап, чья власть под угрозой, открыто ворчит у костра: «Раньше саблей думали, теперь московский чернокнижник указы даёт!»

Затишье между мной и юной Бельской оборвалось, когда девушка, ведомая чувствами, пришла к моему шалашу.

— Кто вы ей были, Фёдор? — вступает девица без предисловий. — Она ждала вас. Но вам едва больше двадцати по виду. Я хочу знать правду.

Я не могу лгать, только не ей. Голос мой срывается на имени Татьяны, на своей вине, на долге перед ней. Но я больше не вижу тень былой любви в девушке, я вижу саму Наталью — отчаянную, гордую и такую беззащитную. Она стала для меня не заменой, а продолжением пылающих чувств, и я честно признаюсь боярыне. Вопреки воле наши руки находят друг друга и сплетаются между собой крепко, как корни древнего дерева.

— Кем я стану для тебя? — шепчет Наталья.

— Женою. Ты станешь мне женой, — тихо произношу в ответ.

Я глажу милое мне лицо и замечаю, как плавится девушка от моих прикосновений. Чувственные губы приоткрываются в бесшумном стоне. Она, не знавшая ласки, открывается мне навстречу. Я заправляю белую прядь за миниатюрное ушко и отстраняюсь. Всё это неправильно, абсолютно грешно, но неизбежно, как восход солнца.

На следующее утро Ермак созывает круг. Лицо его горит идеей.

— Хватит нам, как ворам, по чужим задворкам шляться! — гремит атаман, обводя казаков искрящимся взглядом. — Удар надо нанести такой, чтобы в Москве царь Иван нас услышал! Предлагаю идти на Сарай-Бату! Разметать это осиное гнездо!

Восторженный ропот проходит среди его людей. В прошлый раз я не лез в ход истории и потерял любимую. Теперь я действую иначе.

— Ошибаешься, атаман! — прорезаю голосом перешёптывание. — Сарай — крепкий орех, мы свои зубы об него обломаем. К чему нам лезть на рожон? Я знаю, что бухарский караван с шёлком и серебром, который сторожат всего два десятка лучников, на днях пойдёт в обход наших мест, по Мёртвой балке. Добычи — вдесятеро больше против Сарая, а слава будет — не разбойников, а добытчиков!

В лагере повисает тишина задумчивости. Казаки переваривают мои слова. Искра в их умах уже брошена, и теперь ей нужен воздух, чтобы разгореться.

— Откуда тебе знать про караван?

— Первым нарушает молчание седой казак с орлиным носом: — Ты же не лазутчик наш.

— Видения меня посещают, вот и секрет моей силы. Надеюсь, не сочтут уродом.

— Юродивых на дыбу вздёргивают, коли они с дьяволом водятся, — мрачно бросает Потап.

— А добычу в сундуки складывают, — парирую я. — Или вам гордыня дороже золота?

Спор разгорается, но Ермак, до этого молча наблюдавший, вдруг встаёт во весь рост. Его молодое лицо выражает серьёзность.

— Довольно! — гремит грозный голос. — Спорить — время терять. Фёдор не раз ещё доказывал, что ведает то, что другим невдомёк. Поверю ему и в этот раз. Кто за караван — становитесь справа! Кто за Сарай и верную смерть — оставайтесь слева!

Лагерь замирает, а затем разделяется. Казаки, ворча и переглядываясь, начинают переходить. Сперва поодиночке, потом группами. Вскоре справа от Ермака стоит уже добрая половина круга, включая самых уважаемых ветеранов. Потап и его сторонники остаются слева, их лица темнеют от злости.

— Решено!

— Ермак ударяет кулаком по столу. — Готовьте струги и припасы! Выходим на рассвете!

Поздно вечером сидим с Ермаком у потухающего костра, как когда-то на землях Лукина. Отблески пламени пляшут на наших лицах.

— Видишь дальше многих, — задумчиво произносит Ермак. — Но Потап и его орлы не простят. Они за старую вольницу горой. Сегодня ты отбил у них и добычу, и власть. Будь осторожен, и если заметишь неладное — молнией ко мне.

— Сила не в сабле, атаман, — отвечаю я, глядя на звёзды. — Сила в выборе цели. Можно грабить до седых волос, а можно имя себе сделать, чтобы и через сто лет помнили.

Ермак внимательно вглядывается в моё лицо.

— Сто лет?.. — он усмехается, но в его глазах лишь тяжёлая дума. — Ты говоришь, как старец, видавший виды, а сам — моложе иных моих казаков. Откуда в тебе эта мудрость, Фёдор? Кто ты на самом деле?

Я встаю на опасную грань. Сказать правду — значит прослыть безумцем. Солгать — потерять доверие атамана.

— Я человек, который однажды уже потерял всё из-за своей нерешительности, — говорю, подбирая слова. — И теперь я здесь, чтобы исправить эту ошибку. Я здесь для тех, кому давал слово оберегать.

Ермак кивает, будто понимая что-то своё.

— Ладно, звездочёт. Храни свои тайны. Но знай: я доверяю тебе не потому, что верю в твои видения, а потому, что вижу — ты не ищешь личной выгоды. Ты мыслишь обо всех. Это редкое качество. — Он молча глядит на огонь. — Потап прав в одном: старые пути проще. Но если мы будем делать только то, что просто, так и умрём безымянными ворами на волжском берегу. А я хочу большего.

В его голосе теперь звучат ноты, которые я раньше не слышал — не просто удаль, а тот самый росток, из которого через годы вырастет покоритель Сибири.

— Мы возьмём этот караван, Фёдор. А потом посмотрим, куда приведёт нас твоя наука. Гляди, чтобы звёзды тебя не обманули.

Эта беседа стоит мне намного больше, чем я думал. Из тени шатра, наблюдая за нами, Потап вынимает из-за пазухи засаленный клочок бересты и, черкнув на нём углём несколько знаков, суёт мальчишке-пастуху. Тот стремительно мчится к коням. И вот весть о новом плане Ермака и о местонахождении боярышни Бельской несётся к далёкому атаману Барбоше, старому конкуренту Ермака и, как знает Потап, тайному союзнику Нагого.

А утром, когда первые лучи солнца только поднимаются к вершинам сосен, с вышки у реки доносится отчаянный крик: «Тревога! С воды струги идут! Барбоша!»

Бегу к шалашу Натальи, но девица уже на ногах, туго заплетает волосы в косу. Клинок сверкает у ложа.

Уговорить её спрятаться не выйдет, и я прошу у богов, чтобы отец успел обучить дочь владению оружием. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых не нашёл места страх. Мы оба можем умереть сегодня.

Я подхожу к девушке медленно, она продолжает плести волосы, наблюдая за мной. Но зачем эти игры?

Между нами несколько шагов, и я бросаюсь к ней, как утопающий к спасению. Наталья бросает косу и встречает меня объятиями. Я запускаю руку в шёлковые локоны и сжимаю кулак у корней. Вжимаю девушку в себя так сильно, что слышен треск её одежд.

Она целует меня так страстно, словно знает наизусть. Татарский поцелуй Натальи опьяняет меня, как терпкое вино. Я должен выжить, чтобы сделать эту девушку своей.

Лагерь взрывается суматохой. Ермак, уже в кольчуге, с саблей наголо, окидывает взглядом готовящихся к бою казаков и упирается в меня взглядом.

— Ну, советник, — его голос хриплый, но твёрд. — Твои звёзды привели нас к первой битве. Посмотрим, чего стоит твоя наука в настоящем деле.

Сегодня умереть может любой из нас. Я повернул ход истории и не могу знать, что случится дальше. Осознаю, что это не просто чья-то часть прошлого, это моё настоящее, и скоро решится будущее.