Глава 2.9 · Два времени

Оглушительный рёв вводит меня в подобие прострации. Хаос несётся на лагерь. Воздух разрезают стрелы — с противным шелестом впиваясь в землю, с глухим стуком — в дерево щитов, с коротким влажным хлюпаньем — в плоть. Неподалёку гремит первый мушкетный залп, и едкий дым ползёт по берегу, смешиваясь с запахом речной воды и зимней прохлады.

— К щитам! На струги! — гремит Ермак, его молодой голос не бережёт глотку и слышен в каждом уголке.

Казаки, ещё минуту назад спавшие или чинившие снаряжение, мечутся как разъярённые осы. Одни, полуодетые, с саблями наголо, уже бросаются к воде, навстречу цеплявшимся за берег стругам Барбоши. Другие образуют живую стену вокруг лагеря, прикрывая женщин, среди которых вижу худую фигурку Натальи.

Я стою, сжимая в потной ладони рукоять сабли Бельского. Я, разумеется, читал о битвах, видел их в кино, но здесь это не развлечение, а отчаяние.

— Фёдор!

Оборачиваюсь: Наталья, бледная, но с сухими глазами, стоит у входа в шалаш, воплощение той самой крови, что течёт в её жилах, — крови воинов и бояр, не привыкших отсиживаться в углу.

В этот момент группа барбошинцев прорывается через заслон, врываясь в лагерь. Трое бородатых дюжих мужиков с окровавленными топорами замечают Наталью, один из них оскаливается в ухмылке.

— А вот и приданое наше!

Я инстинктивно делаю шаг вперёд, движимый яростью за девушку. Я не умею фехтовать, не знаю приёмов, а потому просто бью наотмашь. Первый удар сабли приходится по поднятому топору. Лязг металла оглушает, отбрасывая назад. Рука онемела до локтя, но отступать не смею. Я тычу клинок вперёд, как штык, и остриё скользит по кольчуге врага, но сила удара заставляет нападавшего отшатнуться.

Рядом тенью скользит Наталья. Она не лезет в гущу схватки, но, заметив казака, увлёкшегося боем, подставив ей спину, девушка не медлит. Она бьёт своим маленьким клинком по его ноге, выше колена. Тем самым освобождает мне время для удара.

Побоище. Тяжело дышу, одежда мокнет от чужой крови. Вижу, как падает знакомый казак, сражённый стрелой в шею. Вижу, как Ермак, с лицом, искажённым яростью, рубится сразу с двумя, и кажется, сама смерть не смеет к нему подойти.

Самый центральный струг Барбоши медленно причаливает, и с него, не спеша, словно выходя на прогулку, сходит человек. Ненавистное лицо, холёное и надменное, с тонкими губами и холодными глазами, обрамлено аккуратной бородкой. Григорий Нагой.

Казаки Барбоши почтительно расступаются перед ним. Взглядом, словно ястреб, боярин ищет цель и находит. Во мне что-то надламывается. Все звуки — крики, звон стали, хрипы умирающих — уходят за спины. Надменное лицо всё ближе. Перед глазами встаёт образ Татьяны, юной, испуганной девушки, умоляющей меня о спасения. Меня раздирает ярость. Дикая, накопленная до краёв, поднявшаяся из самого нутра, сжигая страх, усталость и боль.

— За Неё! — Это я с перекошенным лицом несусь на врага. Я вижу впереди только Нагого, подгоняемый собственным рёвом бешеного быка.

Нагой удивлённо приподнимает брови и изящно уклоняется от атаки, и моя сабля со свистом рассекает воздух в сантиметре от груди врага. Он не парирует следующие неуклюжие, но яростные удары, уворачивается, сохраняя силы.

— Фёдор, остановись! — звенит отчаянный крик Натальи. Но ярость бежит по крови, отрезая звуки внешнего мира.

Нагой совершает одно быстрое, точное движение, и его сабля, описывая короткую дугу, с размаху приходится мне по костяшкам пальцев. Сабля Бельского, сопровождаемая жгучей болью, падает в снег.

Я стою, беспомощно сжимая онемевшую кисть, и смотрю в холодные глаза Нагого. Тот медленно, с наслаждением, поднимает свою саблю.

— И за мать её, и за дочь. Кончаем, — тихо говорит Нагой.

Враг заносит клинок для последнего, смертельного удара. Я вижу, как медленно, неумолимо, он приближается ко мне, вижу за спиной Нагого Наталью.

Она, отбросив нож, пытается пробиться к нам сквозь толпу. Лицо девушки искажает не страх, а отчаяние и ярость. Глаза, такие знакомые, такие родные, смотрят на меня, и я теряю её. Снова.

Свет, ослепительной, всепоглощающей белизной, вырывает меня оттуда. Я больше не слышу гул битвы, крики, звон.

Я падаю на твёрдое. В ушах — оглушительная пульсация. Я лежу, не в силах пошевелиться, вцепившись пальцами во что-то шершавое. Ковёр, чувствую его ворс под щекой. Я у себя дома.

С трудом поднимаюсь на колени. Осматриваю тело — всё в порядке, но замечаю редкие капли не своей крови на одежде. Я с отчаянием сжимаю голову, вырывая тонкие пряди. Всё повторилось. Я оставил её одну с ним. Снова.

— Наталья… — шепчу в пустоту квартиры, игнорируя струйки слёз. Бью кулаками по полу, давясь рыданиями, в которых ярость, стыд и отчаяние разыгрывают трио. Я ничтожество, трус.

Чувство вины перед Натальей гложет изнутри куда сильнее, чем когда-то перед Татьяной. Тогда я был наивен и не понимал последствий. Теперь же я видел их воочию.

В дверь стучат, но я не реагирую. Настойчивый стук повторяется громче.

— Фёдор! Я знаю, ты там! Открывай! Это я, Аркадий!

На автомате отворяю дверь. На пороге стоит мой чудной товарищ, без своего дурацкого свитера. Надеюсь, кошки за ним не следили.

— Ты пропал на три недели! — начинает он, входя без приглашения. — Ни звонков, ни сообщений! Я уж думал, тебя эти уроды из Росархива похитили, чтобы твои знания засекретить!

Он всматривается в комнату — карты, книги, разбросанные повсюду. Без комментариев он достаёт из внутреннего кармана куртки плотный конверт и протягивает его мне.

— Держи, тут твоя доля с монетизации последних стримов. Я всё честно посчитал.

Машинально беру конверт, деньги мне неинтересны. Но этот жест, эта старомодная порядочность трогают мою онемевшую душу. Чудак оказался порядочнее тех, кто над ним смеётся.

— Заходи, — отступаю вглубь прихожей.

Аркадий входит и ещё пристальнее оглядывает квартиру. Но ядром его внимания становится моё лицо, осунувшееся от отчаяния и печали. Аркадий подходит ко мне ближе и смотрит внимательно, серьёзно. Исчезает вся его обычная суета и конспирологическая истеричность.

— Я долго сопоставлял факты, Фёдор, — начинает он, продолжая сверлить меня взглядом. — Твои знания, похоже, не из книг. По крайней мере, не из тех, что доступны таким, как я. Ты говоришь о событиях, о которых никому не известно. Ты не изучаешь историю, а помнишь её.

Аркадий делает паузу, чтобы я переварил сказанное им.

— Ты исчезаешь, возвращаешься другим человеком. Я первоначально думал, ты просто гениальный мистификатор. Лучший, которого я встречал. Но нет. — Аркадий качает головой. — Всё гораздо проще, хоть и невообразимее.

Шагая ближе, понижая голос до доверительного шёпота, в котором не было ни капли безумия, лишь шокирующая ясность, он произнёс:

— Фёдор, я понял. Ты хрононавт — путешественник во времени. И, судя по тому, в каком состоянии я тебя застал, у тебя там серьёзные проблемы.