Глава 2.10 · Хрононавт

Тишина в квартире напоминает затишье после взрыва. Мой мозг медленно перерабатывает слова Аркадия. Я ожидал чего угодно: смеха, недоверия, вопросов о психиатрической помощи, но не абсолютно искренней готовности помочь.

«Хрононавт» — звучит как насмешка, или скорее — диагноз.

Представляю, как дверь палаты открывается перед психиатром с группой студентов:

«А здесь у нас Фёдор, он хрононавт», — доктор обменивается понимающими взглядами с подопечными.

В медленном выдохе сбрасываю остатки напряжения и падаю в кресло.

— Да, я прыгаю во времени, — спокойно говорю абсурдную вещь.

Аркадий не смеётся, не крутит пальцем у виска, но есть проблема. Его лицо озаряется азартом учёного, нашедшего недостающий фрагмент древнего артефакта.

— Рассказывай, — коротко приказывает он и достаёт из потрёпанной сумки блокнот с изображением шестипалой руки и цифрой три. — Мне нужны детали. Хронология, локации, ключевые персонажи. Это же не просто путешествия, верно? Есть якорь и какая-то причина для него.

Сначала я говорю медленно, сомневаясь, потом всё быстрее, выплёскивая накопленную боль и ярость. Ощущаю в полной мере, как тяжело было нести это одному. Я говорю о Татьяне, о своём бессилии двадцать лет назад. О Лукине, Тихоне, Ермаке. О Наталье. О подлом предательстве Потапа и надменном лице Нагого. О занесённой сабле и об отчаянных глазах, что видел перед возвращением.

Аркадий слушает, не перебивая, лишь изредка помечая что-то в блокноте.

— Ладно. Ситуация ясна. Ты не просто путешественник, ты — участник событий. И сейчас твоя… — Слова о девушках даются Аркадию с трудом. — … партнёрша в смертельной опасности. Сидеть сложа руки и просто ждать — не вариант.

Он встаёт и начинает расхаживать по комнате, я следую за ним, сам не понимая зачем.

— Эмпирические данные: твои перемещения происходят на пике эмоционального всплеска, катализатор — этот артефакт, — он кивает на ленту в моих руках. — Но они неуправляемы. Ты прыгаешь не сам, тобой выстреливает как снарядом.

Нам нужно не ждать следующего выстрела, а научиться самим его провоцировать и, что главнее, — управлять полётом. Необходимо обеспечить возможность возврата в ту же точку.

— Как? — чувствую, как пересыхает во рту.

— Наукой, друг мой! Немного конспирологии, немного инженерии и много-много веры! — в голосе Аркадия замечаю знакомые нотки фанатизма, но теперь они направлены в конструктивное русло. — Нам нужен стабилизатор. Устройство, которое заякорит тебя в точке возврата. И кое-что ещё на всякий случай.

Следующие несколько дней мы превращаем мою квартиру в филиал лаборатории безумного гения. Аркадий тащит сюда коробки с проводами, платами, аккумуляторами и инструментами. Он практически не спит, как и я, желая быстрее достигнуть результата.

Мы собираем набор путешественника во времени: стабилизатор, переделанный из мощного пауэрбанка и GPS-трекера. Аркадий настаивает, что для фиксации точки в пространстве-времени нужен уникальный сигнал.

Устройство упаковано в прочный, обшитый кожей корпус, стилизованный под реликвию. Есть отсек с аптечкой: не просто с бинтами и антисептиком, а снаряжённой шприцами с мощным антибиотиком широкого спектра, обезболивающим, стимуляторами. Две миниатюрные, но мощные рации с радиусом действия в несколько километров. «Мало ли, будешь в соседнем уезде», — бурчит Аркадий. Прочные фонарики, нож, сменная одежда — кафтан и порты, сшитые по подобию казачьих, но с современными утеплителями.

Главным элементом нашего сумасшествия становится браслет. Прочный ремень, на котором крепится «стабилизатор» и вшита маленькая, почти незаметная кнопка.

— Это твой страховочный трос, — объясняет Аркадий. — Крайняя мера. Если почувствуешь, что дело швах, или захочешь вернуться сам — жми. Сигнал по идее должен прорваться сквозь временные пласты. Я буду ждать здесь. Всегда на связи.

Мне хочется рассмеяться: мы словно в детском саду и уверенно доказываем взрослым, что наши куличики из песка настоящие.

Самым сложным оказалось смириться с происходящим психологически. Аркадий заставляет меня снова и снова погружаться в сложные эмоциональные моменты: в ярость при виде Нагого, в чувство вины перед Татьяной, в образ Натальи. Я сижу на кровати, сжимая в одной руке голубую ленту, а в другой — своё одеяло.

— Концентрируйся не на боли, а на цели! — командует Аркадий, наблюдая за показаниями самодельных датчиков, подключённых ко мне. — Ты должен не упасть в прошлое, а шагнуть в него! Вернуться туда, в момент, который выберешь сам.

И это работает! На этот раз я ощущаю мощный, но вполне целенаправленный толчок. Словно огромная волна подхватывает меня и несёт обратно, в точку разрыва. Я вижу перед собой не белизну, а спрессованные образы, звуки, ощущения. И сквозь эти образы я несусь к единственному, тому, который обязан сохранить.

Я появляюсь там, где гремит сталь. Не падаю, не откидываюсь в сторону. Я появляюсь на том же месте, ровно в тот миг, когда клинок Нагого начинает своё смертельное движение вниз. У меня было время подумать, и я прихватил с собой мощный электрошокер.

— Я ВЕРНУЛСЯ! — выныриваю из-под атаки и прижимаю своё оружие к подмышке Нагого.

Шок на лице боярина дорогого стоит. Он валится вниз и впервые за весь бой теряет надменное спокойствие.

— Колдовство! — шепчет он.

Кричу через плечо, в гущу схватки: — ЕРМАК! ПОТАП — ПРЕДАТЕЛЬ! ОН С БАРБОШЕЙ ПРОТИВ НАС!

Эффект мгновенный. Среди казаков Ермака проносится взрыв возмущения. Сам атаман, рубящийся с двумя нападавшими, на секунду замирает, и его взгляд, полный ярости, скользит в сторону Потапа. Этого достаточно, и верные казаки стремительно движутся к изменнику.

Я продолжаю свою дуэль. Я не убийца и не ищу цели убить Нагого. Я хочу вымотать его и отправить на суд. Я использую знание приёмов, подсмотренных у казаков, свою ярость, обузданную волей. Бью по клинку, по рукояти, наблюдая тремор, вызванный моим оружием.

Замечаю Наталью. Она не стоит в ужасе. Увидев моё возвращение, она, словно получив новый заряд силы, с криком бросается на ближайшего барбошинца, мешавшего подойти ко мне. Её маленький клинок блестит, и враг с проклятием отшатывается, хватаясь за раненое плечо. Она направляется прямо ко мне с решимостью, которой никто не смеет перечить.

В этот момент один из верных Ермаку казаков, пробившись к стругам, хватает того самого пацана. Мальчишку, дрожащего от страха, с запиской за пазухой. Ермак, залитый кровью врагов, с разбитым лицом, читает её, и его лицо искажается гримасой презрения.

— Круг! — яростно ревёт он.

Несколько казаков отрываются от боя и окружают Потапа, который, поняв, что всё кончено, отчаянно отбивается.

— Измена казачьему кругу карается смертью! — голос Ермака холоден как лёд. — Есть у тебя что сказать, предатель?

Потап что-то хрипит, оправдывается, но его слова тонут в свисте сабли. Ермак не медлит. Быстрый, точный удар — и тело Потапа грузно падает на землю. Закон вольницы суров, а наказание за нарушение приходит мгновенно.

С гибелью предателя и пленением Нагого дух барбошинцев сломлен. Битва стихает так же быстро, как и началась. Враги, бросая раненых, спешно отчаливают на своих стругах.

Пир победителей гремит до утра. Казаки ликуют. Авторитет Ермака взлетает до небес, но и я становлюсь невольным героем. На меня смотрят уже не как на чернокнижника, а как на воина, вернувшегося из самой смерти, чтобы переломить ход битвы. Как на стратега, разгадавшего предательство.

Ермак, сидя со мной у костра, привычно наливает мне вина в деревянную чару.

— Не знаю, кто ты и откуда, Фёдор, — произносит он, глядя на пламя. — И знать не хочу. Ты доказал свою верность не словом, а кровью. Моей кровью и кровью моих казаков. Отныне ты мне не советник. Ты — друг. И первый голос в моём кругу.

Он говорит о грандиозных планах. Не о грабежах, а о крепости. О своём праве. О том, чтобы заставить Москву считаться с ними.

Я слушаю, но сердце моё сжимается от горькой иронии. Я знаю, чем закончится путь Ермака. Когда пир идёт на спад, ко мне в шалаш приходит Наталья. Она молча обрабатывает рану на моём плече — неглубокую, но болезненную царапину от клинка Нагого. Пальцы девушки дрожат, но вопросов она не задаёт.

Я бережно останавливаю её руку и беру в свою.

— Ты боишься меня теперь, Наталья?

Она смотрит на браслет, потом на моё лицо. В её глазах нет и тени страха. Его место заняла необъятная боль.

— Ты уйдёшь снова? — её голос срывается.

— Я не знаю, родная, — честно отвечаю я. — Но я сделаю всё, чтобы остаться, а если не выйдет — чтобы вернуться к тебе.

Я притягиваю её к себе, и мы сидим так в тишине, прислушиваясь к удаляющемуся гулу пира. К утру я чувствую жар.

Рана на плече воспалилась, покраснела и стала горячей. К вечеру меня уже бьёт озноб. Казачий знахарь промывает рану какими-то травами, но становится только хуже. Заражение крови в XVI веке — почти приговор.

Я лежу на постели из шкур, сжимая в горячечном бреду руку Натальи. Она не отходит от меня, её лицо осыпают градинки слёз. Я вижу её отчаяние и вспоминаю про кнопку. Нужно вернуться, чтобы выжить и, возможно, навсегда потерять дорогу назад. Или остаться, чтобы умереть у неё на руках.