Глава 2.13 · Урок истории

Олег наблюдает за сменой эмоций на моём лице. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом, не воспринимать его чушь и не становиться его союзником.

— Ты не веришь мне, — подводит итог гость. Я ожидаю, что он разозлится, и, собираясь с силами, готовлюсь дать отпор. — Твоё сознание цепляется за вымысел, потому что он удобнее. Для тебя выгоднее быть героем, чем чужим инструментом. Я покажу тебе кое-что.

— Я не пойду с тобой смотреть на будущее, которое ещё не наступило, — бурчу я, потирая виски. Головная боль, верная спутница отчаяния, вернулась.

— Ошибаешься. Твоё «будущее» — это моё настоящее, и оно так же реально, как эта комната, — парирует Олег. — И мы пойдём не в будущее, мы пойдём в прошлое. В то, которое ты с таким рвением защищал от меня. Чтобы ты своими глазами увидел, чью волю исполнял.

— Погоди-ка! — пискливо выпаливает Аркадий, вскакивая с пола. — Вы здесь собираетесь открывать портал? В нашей квартире? А последствия? А временной парадокс? А если мои часы начнут идти назад⁈

Олег игнорирует чудака, как фоновый шум. Пальцы гостя скользят по запястью.

— Твоё присутствие было слепым пятном в моих расчётах. Теперь я его учту. Держись за меня, марионетка, мы отчаливаем.

Хочу успокоить взволнованного Аркадия, но не успеваю даже открыть рот. Мир сжимается, будто вселенная делает вдох, и мы оказываемся в другом месте на её выдохе. Один миг — линолеум и пыльные книги, следующий — сырая, промозглая темнота и запах дыма, речной воды и крови.

Мы стоим на берегу широкой, тёмной реки. Иртыш. Я узнаю его сразу по описаниям в летописях. Ночь пронзительно холодная. Вдалеке, у воды, виднеются огни лагеря, слышатся приглушённые голоса, ржание лошадей.

— Август 1585 года, — безжалостно констатирует Олег, стоящий рядом. — Устье Вагая. Смотри.

Из темноты, словно тени, выныривают несколько фигур. Они скользят бесшумно, обходя часовых. Через мгновение до нас доносится отчаянный крик, который глохнет в подступившей к шее крови.

Лагерь взрывается хаосом, свистят стрелы, звенят сабли.

Я замечаю среди сумятицы Ермака. Он стал старше, измождён, но в его движениях всё ещё живёт та самая медвежья мощь. Он отчаянно рубится, прикрывая отход своих людей к стругам. Я вижу, как стрела вонзается ему в плечо. Вижу, как он, отбиваясь, отступает к воде.

— Он умрёт здесь, — голос Олега безэмоционален. А меня начинает трясти и тянет броситься на помощь. — Так было задумано ею. Героическая гибель, сплачивающая народ, создающая удобный миф. Но это не должно случиться так рано. Я хотел дать ему уйти дальше, успеть закрепиться. Его имя должно было стать не символом жертвы, а кличем к покорению. Но ты, пляшущий под её дудку, всё испортил. Так смотри же, как гибнет тот, кто был рождён благодаря тебе.

Я не понимаю и с ужасом смотрю, как Ермак, раненый, в своей знаменитой тяжёлой кольчуге, подаренной царём, сползает с крутого берега в воду.

— Что я наделал? — сквозь слёзы шепчу я.

— Всё! — шипит Олег в ярости.

— Я пытаюсь остановить это с самого начала! Я шёл в тот проклятый год, чтобы помешать встрече его отца, Семёна, с Миловзорой. Ты оказался там раньше и, сам того не ведая, свёл их! Я пытался устроить набег татар на их свадьбу, чтобы оборвать эту нить — и снова ты, со своим геройством, помешал мне! Ты был её молотком, её щитом, её слепым орудием, которое даже не понимало, против кого оно действует! И вот результат.

Я не могу оторвать глаз от реки. Ермак борется с течением, но кольчуга, дарованная за службу, становится его саваном. Его силуэт скрывается под тёмной водой. История идёт своим, «правильным» путём. Путём, уготованным Виноной.

— Она использует таких, как ты, — продолжает Олег, уже спокойнее, но мне не становится легче. — Романтиков, верящих в справедливость и любовь. Вы идеальные солдаты — сражаетесь за её идеал, даже не зная его истинного лица.

Мы возвращаемся в мою квартиру. Аркадий молча сидит в углу, уставившись на нас широко раскрытыми глазами. Он хочет встать, но, замечая моё убитое горем лицо, опускается обратно.

— Теперь ты сам всё видел, — говорит Олег. — Ты видел финал пьесы, которую сам же и помог поставить. Но и это ещё не всё. Пора показать тебе, что не существовало даже главной актрисы.

— Что? — я не понимаю.

— Татьяна, Фёдор. Её не было.

Я замираю. Это уже слишком.

— Враньё, — рычу я, глядя гостю в глаза. — Я её видел, я с ней говорил. Я… я любил её.

— Тебе кажется, что ты её любил, — поправляет Олег. — Аркадий, покажи-ка мне источники, откуда вы взяли информацию о Татьяне Сорокиной.

Аркадий, польщённый и напуганный, нелепо семенит к своему компьютеру.

— Ну, я… то есть мы нашли упоминания в разрядных книгах! И в частной переписке! Сканы! Всё честно, я проверял источники! — Парень запускает файлы.

Мы победоносно демонстрируем экран. Олег пролистывает сканы, которые являются для нас сокровищем. Внезапно он останавливается и резко увеличивает изображение.

— Смотри, — его палец тычет в экран. — Вязь. Видишь этот едва заметный паттерн, этот повторяющийся завиток на букве «ять»? Это не почерк писца — это маркер. След программы-вплетения. Такие оставляют алгоритмы, когда встраивают ложные данные в хрональный архив. Все твои «документы», все эти письма и пометки — фикция. Высококачественная, надо признать, но фикция. Их создали постфактум и вписали в историческую ткань, чтобы обосновать необходимость твоего присутствия в той точке. Чтобы дать тебе цель, мотивацию. Чтобы ты рвался в бой за то, что никогда и не существовало.

Я смотрю на знакомые строки, и теперь они кажутся мне далёкими, чужими, плоскими, нарисованными. Вся моя борьба, вся моя боль, вся любовь… всё это оказывается сценарием, написанным для меня, чтобы я верно отработал свою роль. Я был не участником событий, а актёром, заученно произносящим чужие слова.

— Она не существовала, Фёдор, — Олег отключает планшет. — Её выдумали для тебя.

Воцаряется тишина, даже Аркадий молчит. Я сползаю на пол, желая только одного — забыть всё, что только что увидел и услышал. Олег смотрит на меня с усталостью и опускается рядом. Он не радуется победе надо мной, он сочувствует.

— Теперь ты понимаешь? Всё, во что ты верил, — ложь. Помоги мне расчистить тот хаос, который она устроила. Она ломает чужие жизни так легко, словно это засохшая соломинка, и в ней, поверь мне, Фёдор, нет ни грамма любви. Но я её обезвредил, — торжествует Олег. — Я создал для неё ловушку, которая запечатает её в той личности, которую она использовала в последний раз. В личности Татьяны Сорокиной, как я понимаю. Теперь ведьма состарится и умрёт, как обычная женщина в том времени, где ты её оставил. Её эпоха наконец-то подойдёт к концу.

Я молчу, анализируя его слова. Я знаю, что Татьяна уже встретила свой конец, но прошлое идёт по её сценарию.

— Теперь нам остаётся только одно, — прерывает мои размышления гость. — Исправить всё, что она натворила. Вернуть историю в её истинное русло, и начать нужно с Ермака.

Я слушаю его и вдруг ловлю мысль, от которой по моей спине пляшут ледяные мурашки. В голове застывают два образа: Татьяна и девушка, которая является её вылитой копией. Слишком уж точной копией. С тем же огнём в глазах, с той же манерой держать голову, с тем же хищным изяществом.

Олег уверен, что он победил. Он запечатал Винону в Татьяне. Но что, если он ошибся? Что, если Винона не просто родила дочь, а перенесла саму себя в новое тело? Она нашла изысканный способ обойти барьер, и теперь она не Татьяна, а Наталья.

Я смотрю на Олега, который с холодной решимостью планирует наше следующее перемещение, чтобы «исправить» Ермака. Исправить, убив его в детстве? Или вовсе не дав ему родиться?

Сказать ему? Раскрыть его ошибку? Или лучше скрыть? Скрыть и самому найти способ добраться до Натальи и узнать всю правду. Потому что если Олег узнает, что Винона жива, он без колебаний убьёт и Наталью. А я, кажется, всё ещё люблю её.

— Фёдор? — Олег врывается в мои мысли. — Ты со мной?

Я медленно киваю, глядя ему прямо в глаза.

— Да, Олег. Я с тобой.

И впервые за долгое время я лгу кому-то с такой лёгкостью, что это пугает меня самого.