Глава 5 · Свой среди своих

Теперь я смотрю в потолок не через дымовую завесу, и подо мной не только сено, но и крепкие полати. Но радости я не испытываю. Встреча с конюхами не стала радушной. Мужики встретили меня молчанием и осуждающими взглядами.

«Доносчик». Этого и не требовалось произносить вслух — глаза всё говорили.

В новой избе непривычно тепло и по-своему уютно. Вместо смрада немытых тел и копоти — запах кожи, сена и совсем немного лошадиного навоза. Размеренное дыхание животных вместо кашля холопов должно убаюкивать, но упрямый мозг из раза в раз рисует лица Прокопия, Емели и Степана. Словно в смерти последнего тоже виноват я.

Лукин — барин богатый, и конюхов у него на службе целых четверо. Мне даже выдали новую, почти приличную одежду — посконную рубаху и порты, не пропитанные насквозь чужим потом. Меня допустили лишь до смены лошадиных подстилок, я выгребаю навоз из стойла в стойло. Работёнка не тяжёлая, да в тепле. Интуиция подсказывает, что к лошадям лучше не подходить сразу, а сперва понаблюдать. Вместо жидкой баланды нас кормят густой кашей с салом, и я уже начинаю подумывать, что всё не так уж и плохо.

«Вот так, Фёдор. Теперь и дерьмо выгребать — благо», — ехидничает внутренний голос.

Конюхи со мной не водятся, и я решаю не лезть на рожон. Изо дня в день я упорно выполняю свою работу, молча ем в одиночестве и отправляюсь спать. К дому Милки после «инцидента» я не хожу. Я не из настойчивых, да и спина хорошо запомнила тяжесть отцовской палки. В один из дней, сидя чуть ближе к товарищам по труду, я невольно подслушиваю их разговор.

— Жениться бы тебе, Семён. Парень ты толковый, барин дозволит.

— Да кому я сдался-то? — усмехается Семён.

— А вон у Мироновых, у Онисима, дочурка Милка — девица на выданье. Ладна, статная. Ужо шестнадцатый годок пошёл, замуж пора.

— Чай, сам-то не женишься, Тихон?

— Ты мою рожу-то видел? — хохочет Тихон. — С такой харей разве что кобылу пугать, а не семью заводить!

Разговор льётся дальше, но я уже не слушаю. Милке нет и шестнадцати? Ребёнок. Хотя я так и не выяснил, сколько мне самому и считают ли тут вообще возраст холопов. Тощая, почти прозрачная девушка с большими синими глазами и русой косой упрямо не хочет покидать голову.

Я продолжаю усердно выгребать за лошадьми, делая вид, что мне всё нравится. Хотя, признаюсь, так и есть. Меня никто не бьёт. Вообще никто. Скажи мне месяц назад, что это будет меня радовать, я бы рассмеялся говорящему в лицо. Сплю я всё ещё плохо. Прокопий и другие холопы являются мне каждую ночь, едва опускается темень.

«Вот уж не ожидал, что ночами буду думать о мужиках», — иронично стараюсь я прогнать слёзы, которые по-прежнему душат меня, едва я остаюсь один.

Слабак. А слабакам не выжить. И вот в один из дней ко мне подсаживается Тихон, негласный атаман конюхов.

— Ты немой, что ли, доносчик? — начинает он диалог с подкола.

— Нет. Да разговаривать не с кем было, — отвечаю, стараясь не выдать надежды.

— Поступил ты подло, окаянно подло. А работник — ладный. Любо, что под ногами не путаешься.

Молчу, жду, что скажет дальше. Не просто же так он здесь.

— Я — Тихон, — протягивает мне руку здоровяк. — А это — Семён да Матвей. — Мужики кивают, и я им в ответ.

— Я Фёдор. И я не доносчик, — рискую исправить своё положение.

— А почто своих-то выдал? — Тихон смотрит на меня в упор, и в его глазах не злоба, а ожидание. Ждёт объяснения.

— А свои ли они? Подожгли бы гумно — влетело бы всем холопам. Их казнили, а другим жить стало бы ещё невыносимее. Их смерть в любом случае случилась бы, а другие-то тут при чём?

Стараюсь говорить убедительно, будто это и была моя цель. Но Тихон не холоп, поумнее будет.

— Ну да, стало быть, о других печаловался, — ехидно хмыкает здоровяк.

— О себе, а потом уж и о других. Не враги мы, Тихон. Одному делу служим. К чему нам вражду водить?

Тихон почёсывает бороду, размышляет. Я решаюсь и гляжу ему прямо в глаза:

— Вся наша служба — барину. Он к нам добром, и мы к нему. Это я и сделал.

Тихон машет рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Ишь, какой прыткий… Ладно, Федька, иди к нам, с нами харчись.

Меня принимают в круг, и между нами зарождается первый росток чего-то, отдалённо напоминающего дружбу. В моём мире у меня не было друзей. Вообще. Я смотрю на этих мужиков, которые хлопают друг друга по плечам, смеются и так легко приняли меня, словно по-другому и быть не может. И в какой же момент мы, «цивилизованные», свернули не туда? Променяли тепло общего круга на стерильный комфорт одиночества.

Спустя время Тихон начинает обучать меня обращению с лошадьми. Несколько раз я получаю копытом в разные места, а гнедая кобыла по кличке Заря норовит укусить за бочок. Но мне необходимо заслужить доверие лошадей. Тогда они позволят мне чесать гривы и чистить копыта, а это куда почётнее, чем возиться с навозом. За миской вечерней похлёбки мужики разговорились о политике. Я невольно улыбаюсь своим мыслям: «Мужики что в шестнадцатом веке, что в двадцать первом — всё у них сводится к бабам да политике».

— Ты чего, Фёдор, лыбу давишь? — легонько толкает меня Тихон. — Али не согласен?

Я выпал из беседы и честно в этом признаюсь.

— А я говорю, — хмуро продолжает Тихон, — что не к добру это. Баба у власти — Елена Глинская, да при малолетнем-то Иване. Бабье дело — пряжу прясть, а не землёй править. Слыхал, опять денежку портят, опять полтину ломать заставляют! Глядишь, скоро и медняки с серебром путать станут. От этих дел одна смута на Руси будет!

Я вспоминаю свою начальницу Альбину Ивановну, которая смотрит на нас, своих работников, как на говно под ногами. «Вот бы Тихону с Альбиной Ивановной потолковать», — думаю я. Подивился бы он «бабьему уму».

И тут меня осеняет. Денежная реформа Глинской. Она ведь была в 1535-м? Да. Именно. И проводили её как раз потому, что в обращении была куча фальшивых и обрезанных монет. А это значит, сейчас середина 1530-х годов. Я не просто знаю будущее. Я знаю конкретные даты и события. Это не абстрактное знание «истории», а точный шанс к действию. Если Лукин — человек с деньгами, то грядущая реформа его либо разорит, либо обогатит. А если я буду знать о ней чуть больше других…

Я смотрю на Тихона, на его простое, недовольное лицо и чувствую, как во рту появляется странный, забытый привкус — привкус возможности.

«Вот оно, — думаю я, — новое прозрение. Информация — это не просто власть. Это товар. И у меня этого товара немного есть».