Глава 29

Степан стремительно вышел, громко хлопнув дверью. Я же облегчённо выдохнула и, подхватив рушником котелок, поставила его на стол. Младшие дети притихли. А Танюша, поставив в угол корзину, с которой пришла, достала небольшой кусок вяленого гуся. Видимо, кухарка опять «пожаловала» нам съестное.

— Да, мать. Ты бы раньше суетилась: полы мыла да щи варила. Тогда батя не ушёл бы, — вдруг выдал Егор, с грохотом положив ложку на стол.

— Не смей мать осуждать, — тут же вступилась за меня Таня. — Не тебе родителей судить.

— Я и не сужу. Только это она во всем виновата!

— Егор, ты всего не знаешь, да и не твоё это дело. Ешь, пожалуйста, — заявила я примирительно.

Ссориться ещё и со старшим сыном совсем не хотелось. И так настроение испортилось после неожиданного прихода блудного мужа.

— Спасибо, сыт по горло, — прорычал старший сын, прямо с той же недовольной интонацией, что и до того его отец, уходя.

Редко встал и вышел из горницы, направляясь в свою комнату на втором этаже.

— Ты верно тятю прогнала, мамка, — шепнула мне на ухо Танюша, когда я села рядом с ней за стол. — Пусть сначала как следует раскается да прощения попросит. А потом мы ещё подумаем, прощать его или нет.

Услышав слова дочери, я даже обомлела. Всё-таки мы с Таней были словно на одной волне и думали одинаково. Я улыбнулась ей, поцеловала в щёку и сказала:

— Давай кушать, дочка. Вон Алёнка с Васяткой какие молодцы, столько наготовили, а мы всё никак не начнём есть.

Прошло несколько дней. За это время мужики, посланные управляющим, починили птичник: укрепили его, сделали новые насесты, перекрыли протекавшую крышу. После ещё одного разговора с Иван Ивановичем я добилась того, чтобы он дал материалы.

А ещё мне удалось убедить управляющего, что нужен добротный новый дом для водоплавающих птиц. В том сарае, который мы освободили, им было тесно и неуютно, да и не предназначался он для птиц. Иван Иванович после долгих моих уговоров и споров, все же разрешил строить новый птичник для уток и гусей. Даже выделил под это дело новые носки, паклю и дранку — деревянную черепицу на крышу.

Я радовалась как дитя своей маленькой победе. Однако управляющий взял с меня слово, что по осени я обязательно начну разводить лебедей, которых уж очень жаждала возродить на озерце старая барыня. Я согласилась. А Иван Иванович обещал купить полдюжины лебедят через пару месяцев. Дед Игнат успокаивал меня, говорил, что мы со всем справимся.

Цыплят мы берегли как зеницу ока. За это время вылупилось ещё двое цыплят. Как велел дед Игнат, мы отобрали одну курицу, самую жирную и упитанную, и только к ней подпускали петуха, именно она потом и высиживала яйца, остальные курицы только несли яйца для потребления. А ещё у нас появилось почти дюжина утят и гусят. Шумные и беспокойные, они постоянно пытались залезть в пруд, и один даже чуть не потонул, потому что ещё плохо плавал.

В тот вечер мы с дедом Игнатом сидели на завалинке у птичника, уставшие и довольные. Смеркалось. Сирот я давно отпустила отдыхать. Дед Игнат курил трубку, а я ждала Таню, чтобы вместе пойти домой. Она должна была вот-вот освободиться с кухни.

Смотря на новый добротный домик для водоплавающих птиц, я не могла сдержать радости. Решила поделиться ею с дедом Игнатом, моим верным помощником и умным советчиком.

— Вот, дедушка, ты говорил, что никому не нужен наш птичник. А посмотри, Иван Иванович какую помощь послал!

— Да это всё благодаря тебе, Глафира. Если бы ты управляющего не донимала, он бы ничего и делать не стал.

— Может быть.

— Не может, а точно. Нашла ты, видимо, подход к нему, убедила, как лучше. Вот он и решил заняться нашими птичками.

— Наверное, вы правы, дедушка. Я ведь из тех, кто не мытьём, так катаньем. Меня просто так не задвинешь и не пошлёшь.

Сказала в шутку, но деду явно пришлись по вкусу мои слова. Он усмехнулся в густую бороду и сказал:

— Ох, бедовая ты девка. С тобой точно не пропадёшь.

Он замолчал, а я взглянула на небо. Уже смеркалось, на тёмно-синем небосводе ползли облака, как барашки, прикольные и милые. И я задумалась о своей теперешней жизни. Вроде всё у меня налаживалось. Я при деле, с небольшими, но деньгами, да и Танюша теперь работает в чистоте и сытая. Младшие дети тоже вроде были здоровы.

— Смотрю я на тебя, девка, и диву даюсь. И как тебе так удаётся везде приспособиться? Ведь не каждая сможет из барыни крестьянкой стать, а потом и не гнушаться трудом тяжёлым.

— Ты про что это, дедушка, не пойму.

— Дак чего ж не понять-то, горлица. Говорю, всё детство ты в барском доме жила, как барышня какая, сладко ела, спала на перинах. А потом-то пришлось тебе нелегко. Но вижу, не сломалась ты. Это ты молодец.

Я удивлённо взглянула на деда Игната. Он, оказывается, знал о моём прошлом.

— Разве, дедушка, ты знал меня в молодости?

— Ещё бы. Видел тебя не раз, малой, лет с пяти. Когда ты, как барышня, жила здесь, в усадьбе. Любила к этому прудику приходить, играть. В те времена у нас здесь лебеди плавалии жили. Да и потом, когда в девицу выросла, тоже приходила иногда сюда. Ты, наверное, меня и не помнишь.

— Не помню. Вы знаете, дедушка, я головой как-то ударилась. Почти всё позабыла о прошлом. Вы можете рассказать, как я в барском доме жила? А то я совсем не помню про то.

— Да немного я знаю, дочка. Так, по слухам. Да и видел тебя тут, у пруда, в платьях красивых.

— А вы расскажите, что знаете, мне и это интересно. Я родственница разве барыне старой? Отчего я жила в её доме?

— Да нет, Глаша. Не родня ты ей. Просто у Ольги Алексеевны блажь такая была. Взяла она тебя из простых девок да и воспитывала как дочь. Своих-то деток у неё тогда не было. Вот и баловала тебя. Наряжала в красивые платья и гувернёров всяких приглашала. Ты даже на пианино играла. Как-то раз слышал я в окно.

Опешив от слов деда, я даже на миг замерла, пытаясь переварить сказанное. Значит, Глаша жила в барском доме в детстве? Как интересно, даже удивительно!

— Надо же! — опешила я. — То есть я жила в барском доме, здесь в усадьбе. А кто такая Ольга Алексеевна? Дочка старой барыни? Она вроде в Петербурге живёт сейчас?

— Нет, не дочка. Невестка Евлампии Романовны. Жена её единственного сынка, который давным-давно Богу душу отдал.

— Понятно. А что же потом случилось? Почему я в деревне оказалась?