Глава 74

Неделю спустя

На оглашение завещания старой барыни я попросила сходить со мной Степана. Всё же с ним было как-то спокойнее. Хотя я вообще не понимала, зачем мне там быть? Ведь бабушка явно не успела мне завещать птичник, времени у неё на это было очень мало. Однако поверенный заявил, что мне обязательно надо присутствовать.

Когда мы с мужем вошли в кабинет в барском доме, здесь уже находились Ольга Алексеевна с дочкой, Николай Александрович, приказчик Иван Иванович и даже Дмитрий Петрович.

Мне почему-то подумалось, что бабушка всё же не стала наказывать Дмитрия и что-то оставила ему.

— А эти что здесь делают? — вскрикнула недовольно Ольга Алексеевна, едва увидев нас. — Их зачем позвали?

— Глафира Сергеевна упомянута в завещании. Потому и должна здесь быть, — спокойно ответил поверенный.

В этот момент мои подозрения, что бабушка всё же успела отписать мне птичник, окрепли.

— Эта непотребная баба ничего не заслуживает! Она даже не понимает цену деньгам, всю жизнь в свинарнике прожила!

Я уже хотела ответить этой наглой мадам, но за меня это сделал Николай Александрович:

— Ольга Алексеевна, успокойтесь уже. Никому не интересны ваши истерики. Давайте уже наконец выслушаем волю тётушки.

Мачеха злобно взглянула на него, но замолчала.

Николай старался не смотреть в нашу сторону, но иногда я ловила его взгляд, наполненный тоской и недовольством одновременно. Но он быстро отводил глаза. Видимо, больше лезть со своей любовью ко мне он не собирался, и правильно.

У нас со Степаном теперь всё было просто чудесно и замечательно. И ничего менять я не хотела в своей теперешней жизни.

— Мы ждём ещё кого-то? — спросил Николай поверенного.

— Да, ещё одного человека. За ней давно уже послали.

В этот момент в душную комнату вошла девушка. Точнее, крепостная Оленька, та самая, что была беременна от Дмитрия Петровича. Да, то гадкое соитие принесло свои плоды.

Оля скромно встала у дверей, испуганно глядя на всех.

— Теперь что, всех холопов собирать здесь будем⁈ — вскрикнула истерично Ольга Алексеевна. — Весь дорогой паркет это грязное мужичьё сейчас затопчет.

— Ольга Алексеевна, мой долг пригласить сюда всех, кто упомянут в завещании Евлампии Романовны, — ответил спокойно поверенный.

— То есть эта крепостная девка тоже там есть? Свекровь на старости лет совсем из ума выжила? Небось корову отписала свинарке этой. Прямо цирк какой-то.

Я метнула на мачеху мрачный взгляд, так и хотелось ей врезать по щам, чтобы заткнулась уже. И вообще Оленька была одета в чистые лапоточки и новый сарафан. Явно прихорашивалась, прежде чем сюда прийти.

— Оленька! — окликнула я девушку. — Иди ко мне, садись рядом.

Я чуть сдвинулась, приглашая её жестом.

— Благодарствую, Глафира Сергеевна, я тута постою, так лучше будет.

Я заметила, как она кидает быстрые, горящие взгляды на Дмитрия. Но тот, блудливый кобель, даже не смотрел в её сторону. Только стоял, подпирая плечом изразцовую печь.

— Господа, все в сборе. Позвольте мне начать.

— Давно уже пора! — не унималась Ольга Алексеевна.

Поверенный начал читать завещание, и мы настороженно замерли.

— Я, Евлампия Романовна Ледящева, в здравом уме и трезвой…

Начало завещания было вполне логичным и предсказуемым.

Большой дом в Петербурге и почти полмиллиона рублей досталось Николаю Александровичу, а также двадцать породистых скакунов и какая-то конюшня. Ольге Алексеевне и её дочери было отписано небольшое дальнее поместье в Твери и особняк из десяти комнат в Москве, а также двести тысяч приданого для её дочери. Управляющему досталось почти пять тысяч наличными и породистый дорогой жеребец ахалтекинской породы. Довольно приличное наследство. Я даже обрадовалась за Ивана Ивановича. Видимо, старушка пожаловала ему эти деньги за верную и долгую службу. На эти средства можно было даже какое-нибудь дело открыть: трактир там или баню.

Но далее поверенный начал зачитывать странные вещи.

— Моей внучке, Глафире Сергеевне Осиповой, — поверенный повернулся ко мне и уточнил: — Евлампия Романовна перед смертью соизволила официально признать вас дочерью своего единственного сына Сергея. Документ об этом вот здесь.

— Что? Она совсем умом тронулась! — вскричала Ольга Алексеевна. — Девку, зачатую во грехе, признавать! Это ж позор на всю округу будет.

— Зато зачатую по любви, — вспылила я в сторону мачехи. Вот реально уже достала эта грымза. — А пока позорите здесь всех только вы, Ольга Алексеевна. Орёте, как торговка на ярмарке в базарный день.

Мачеха прикусила губу и злобно посмотрела на меня.

— Позвольте мне продолжить, — заявил вежливо поверенный, прокашлявшись. — Так, где я остановился… Вот… моей внучке, Глафире Сергеевне, я завещаю эту усадьбу со всем, что здесь есть: с птичником, конюшней, лесопилкой и кожевенной мастерской, три деревни с крепостными всего пятьсот тридцать душ, триста тысяч рублей, сорок десятин пахотной земли и лес от деревни Брумчиха по правому…

Я слушала поверенного, и мои глаза всё больше округлялись. Это что, всё мне бабушка завещала? Не один птичник, а целую усадьбу и деревни, и остальное. Это же было просто царское приданое! Точнее, дворянское приданое!

Мой мозг отказывался принимать услышанное. И мне казалось всё это какой-то сказкой.

Неужели бабушка так сильно чувствовала свою вину передо мной, что решила завещать это всё? Похоже, что так.

Очнулась я от шока, когда поверенный перешёл на Оленьку:

— Крепостной моей девке, Ольге Мясниковой, жалую вольную грамоту, бакалейную лавку в городе Буинске и три тысячи рублей.

— Ох! — вскрикнула после этих слов Оленька, удивлённо хлопая глазами.

Она, как и я, не ожидала такой щедрости от старой барыни.

Поверенный обернулся к ней и пояснил:

— Евлампия Романовна очень переживала за тебя, Ольга. Что теперь ты без мужа, опороченная, да ещё и с дитём под сердцем. Потому и дала тебе вольную, да ещё с приданым. Говорила, что всё же дитя твоё их роду. Ну, чтобы ты и малыш ни в чём не нуждались, раз отец у дитяти дурной такой. Простите, Дмитрий Петрович, говорю дословно, как Евлампия Романовна сказывала.

Он красноречиво посмотрел на Дмитрия. Но тот стоял бледный как полотно и тоже ничего не понимал. Оленька же тут же зарделась щеками и затеребила нервно передник на сарафане.

А поверенный продолжал читать завещание:

— И последнее. Мой племянник, Дмитрий Петрович Нечаев, получит сорок тысяч рублей в случае, если в течение этого года вступит в законный брак с Ольгой Ивановной Мясниковой.

Тут уже опешили все присутствовавшие.

— А если не женюсь? — вспылил в негодовании Дмитрий.

— Значит, ничего не получите, и эти деньги отойдут благотворительному сиротскому приюту, к тем ста тысячам, что им уже завещано.

Я даже не удержалась от восхищённого возгласа.

— Вот это да! Ай да молодец Евлампия Романовна!

А как ещё было наказать этого кобеля за его гнусные поступки по отношению к Оленьке и другим крепостным девкам? Верно — женить на крепостной, хоть и бывшей, но чтобы знал, «где раки зимуют». Вот ему унижение так унижение! Его, дворянина столбового, на крепостной! Иначе не будет денег, и придётся самому на жизнь зарабатывать.

— Вам смешно, Глафира Сергеевна? — с вызовом спросил меня Дмитрий.

— Да нет, просто забавно, — ответила я, пряча улыбку.

— У меня всё, господа. В течение месяца все надлежащие бумаги вступят в силу и будут зарегистрированы в министерстве, — закончил поверенный.

Услышав последнюю волю бабушки, я даже растрогалась. Всё она предусмотрела и всё решила по справедливости. Ни убавить, ни прибавить.

И да, я считала, что усадьба эта дарована мне справедливо, по совести. Ведь я была первой дочерью моего отца, а он в своё время — единственным наследником всего состояния. Да, неофициальной дочерью, но по крови его. Дмитрий был дальней роднёй старой барыни, как говорится, седьмая вода на киселе, внук двоюродной сестры Евлампии Романовны, а Николай даже по крови не его — усыновлённый сын брата старой барыни.

Потому я даже не собиралась отказываться от наследства бабушки, хотя Ольга Алексеевна после оглашения завещания истерично кричала, что я «рвань подзаборная» и никаких прав ни на что не имею. Николай вывел её из кабинета, чтобы успокоить. Я мысленно поблагодарила его, а то бы наговорила этой подлой тётке много чего неприятного.