ГЛАВА 17. НИНА

*** Год прошел с тех пор, как моя жизнь свернула не туда. Или наоборот? Туда куда и надо было свернуть? Я срезаю бирки с новой джинсовой юбки и обычной белой хлопковой футболки. Вещи хорошо сели на мне. Выпрямляю парикмахерским утюжком длинные волосы, наношу на губы немного малинового блеска. В последний раз окидываю напряженным взглядом комнату, где была счастлива и несчастлива с мужчиной, укравшим мое дыхание, мои мысли, мою девственность, мое сердце. Здесь уже нет моих вещей. Марк отнес сумки в машину. Марк… Ненавидимый и любимый. Мой мучитель, мой любовник, мой друг. Живот крутит на нервной почве, ледяной поток тревоги сжимает горло и путает мысли. Но я все равно считаю, что поступаю правильно. Я ухожу. Я отказалась продлять контракт. Неделю назад на ранчо лично ко мне приезжал Хэл, достал из своего дипломата пачки наличных денег. – Тут вся сумма, о которой договаривались, прости, что не переводом, пришлось бы объясняться с налоговой при таких больших транзакциях частным лицам, – прикрыл он стопки купюр свеженапечатанным договором. – По условиям нового контракта за следующий год ты получишь вдвое больше. Я помотала головой и отодвинула от себя все – и бумаги, и деньги. – Нина? – на долю секунды мелькнуло изумление на гладком лице пресс-атташе. Он явно не был к такому готов. Он думал, я не захочу покидать Уоллера, как вероятно, не хотели покидать спортсмена мои предшественницы. «Нет», – размашисто написала на полях документа, что он мне подсовывал. «И деньги не возьму», – приписала на верхней в пачке стодолларовой бумажке. Через день на ранчо явился Джексон. – Девочка, останься с ним, – принялся уговаривать тренер. – Ты нужна ему. Назови сумму. Клуб оплатит. Но и Джермейну я отказала. Марк со мной на эту тему не говорил. Марк, чье сердцебиение я научилась чувствовать на расстоянии, чей запах могла отличить от тысячи других запахов. Сегодняшней ночью он был очень нежен и ласков со мной. Фантомно я до сих пор ощущаю его вес на своем теле. Кожа к коже, легкие поцелуи, один жар на двоих, искры вокруг нас, внутри нас. Его крепкие бицепсы и дрожь под ними, когда в них впиваются мои ноготки. Он так и не сказал мне, что с ним происходит. А я не останусь с мужчиной, который порой превращается в монстра. Я была готова принять его ярость, вытерпеть эти агрессивные сексуальные вспышки, в которых не было ничего интимного, не было никакого удовольствия, лишь грубый и больнючий выплеск темной энергии. Да, была готова терпеть и дальше, понимая всю токсичность и неправильность подобных отношений, но при одном условии – знать, черт подери, что это такое! Знать, отчего однажды он сдернул резинку с моего хвоста, выдирая волосы с корнем, знать, отчего после, когда я пыталась спрятаться от него, упала и мне наложили два шва на голове. Но дело было не только в монстре, которого я уже не боялась. В голове засели слова Шарии. Логопед перестала заниматься со мной несколько месяцев назад. – Милая, я сделала все, что в моих силах, – мягко попрощалась она со мной. – Я долго наблюдала за тобой и пришла к выводу, что ты не хочешь говорить, потому что тебе так удобно. Тебе нравится забота Марка, ты буквально купаешься в ней и подсознательно боишься, что, заговорив вновь, он не будет любить тебя так, как любит сейчас. Ее слова не давали мне покоя. Что, если Шария права? В таком случае, оставаясь под опекой Уоллера, я вряд ли вообще когда-либо снова заговорю. Но я не хочу до конца дней своих оставаться немой! Мне надо вырваться на свободу, туда, где нет крутого и такого любимого мною спортсмена из «Rabid dragons». Я должна хотя бы попробовать. Должна научиться жить без него. Жила же я прежде без него, и все у меня было хорошо. Безусловно, как прежде не будет. Безусловно, другого такого мужчины в моей жизни не будет. Не факт, что я вообще смогу дышать вдали от него, но я не должна позволить этой зависимости целиком поглотить меня. Марк стоял в вольере, спиной ко мне и, казалось, не замечал того, что вода из бассейна, куда с недавних пор наконец-то стал забираться Лавр, мочит его модные туфли. Я смотрела на его спину, коротко-стриженный затылок, мощную шею, широкие плечи и впитывала в себя весь его облик. Возможно, сегодня я вижу его последний раз. Возможно, нам не суждено больше встретиться. Я могла бы сократить дистанцию, обнять его, накрыть его губы своими. Но я просто стояла позади. Он оглянулся, непроницаемый взгляд карих глаз встретился с моим. По позвоночнику побежало тепло, смешиваясь с мурашками, и я все-таки двинулась к нему, встала вплотную, почти прижимаясь к его груди. Большая, шершавая ладонь легла на мою щеку. – Не уходи, Нина. Я помотала головой. Не могу. Должна уйти. – Меня так легко бросить, котенок? Вновь мотаю головой. Не легко. Совсем не легко. – Останься. У меня перехватило дыхание от той уязвимости, что он позволил мне увидеть. Страх быть брошенным. У Марка Уоллера вовсе не холодное сердце, оно невероятно горячее, просто обстоятельства с детских лет заставляли его демонстрировать людям холодность и безразличие. От слез меня спас Лавр. Орангутанг выбрался из бассейна и, смешно вытягивая губы, словно хотел поцеловать меня, протянул мокрый резиновый мячик. Взяла игрушку и погладила большую обезьяну по обезображенной морде. Лавр в надежных руках. Знаю, Марк позаботится о нем должным образом. – Жду тебя в машине, – не глядя на меня, бросил Марк. Я вздрогнула от сильного хлопка автомобильной дверцы джипа. Лавр убежал зарываться в солому, я же закрыла вольер и пошла прощаться с прислугой. Они все были так добры ко мне, что мне совесть не позволяла уехать, не обнявшись с ними. – Ниночка, мы будем скучать, – расцеловала меня Фелисити. – Надеюсь, она скоро вернется, – говорил обо мне Родриго в третьем лице, вручая контейнер с пирожками. – Будешь есть пироги и обратно захочешь. Кто тебя теперь кормить вкусно будет? Никто, – вытерла скатившуюся слезинку. – Не волнуйся, девочка, за Лаврентием буду смотреть, как за лошадьми хозяйскими смотрю, – пообещал Скотт Леброн. Чмокнула конюха в щеку, бросила последний взгляд на стойла, откуда выглядывали красавцы животные и поспешила к машине. Минуя пост охраны, Люк махнул мне рукой. На лице начальника службы безопасности застыла грустная полуулыбка. Весь путь до города Марк молчал. Казалось, что он полностью сосредоточен на дороге. Обычно Уоллер гонял, нарушая правила, сегодня же вел автомобиль, как ученик автошколы, с минимальной скоростью и рывками на светофорах, а у моего дома вообще наехал колесами огромного джипа на цветущий палисадник и даже не подумал сдать назад. Я отстегнула ремень безопасности. Щелчок замка оглушил в вязкой тишине. Затем разом опустились блокираторы. Марк заблокировал все двери. – Останься со мной, – не мигая, глядел он на меня. Внутренности завязывались узлом, но я взялась за ручку двери, взглядом моля его открыть. – Я люблю тебя, – вдруг произнес он. Ни разу за тот год, что мы были вместе, Марк не произносил этих слов. Мое горло сжало спазмом, сердце требовательно билось о грудную клетку, не желая оставаться без сладкого, растекаясь лужей от этого восхитительного «я люблю тебя». Сердце, тело, душа – стремились к Марку. Остаться, забыться в его крепких руках, в который раз унестись вместе с ним в звездное небо. Но я вжалась в спинку кресла, крепко зажмурившись. Щелчок. Дверцы разблокированы. Я почти бегу к подъезду, не выпуская из рук контейнер с пирогами от Родриго. Придерживаю ногой центральную дверь, чтобы Марк мог занести мои сумки. Он заходит вслед за мной в квартиру, ставит мой багаж в прихожей, между нами повисает вязкая неловкость. – Ты же не говоришь. И язык жестов так и не выучила, – смотрит он на меня, нервным жестом потирая правую бровь. «Прощай», – вывожу мерзкое слово в блокноте, брошенном тут с той самой грозовой ночи, когда Марк нашел меня здесь после побега от дома Аризоны. – Это не конец, Нина, – сгреб он меня в охапку и впился горячим поцелуем в мои губы. Потом ушел, не оборачиваясь. Без жара его тела сразу стало холодно. Без мужчины с тайной во взгляде сразу стало пусто.