Глава 13. Лекарство
После заката пришла пора любимой всеми части праздника.
Покуда светит солнце, надобно соблюдать приличия, следовать заветам предков и прятаться от зоркого старосты, который и милующиеся парочки разгонит, и драку пресечёт, ежели кто ненароком вспомнит былые обиды. Когда же оно уступает месте Тени, которая, к тому ж, в этом году взяла верх, самое время для настоящего веселья!
А чтобы предсказанная холодная да голодная зима не унесла с собою жизни, тем более надобно Тень уважить!
Двор старосты быстро опустел, ведь всем желающим уже не хватало в его пределах места. Большой костёр сложили прямо посреди деревни, под присмотром двух идолов с резными ликами — светлого дерева и тёмного. Они возвышались над хохочущими людьми и черты их, оживлённые пламенем, как бы смягчались. Богам ведь всегда любо смотреть, как веселятся в их честь дети!
Чашки с вином гуляли по кругу, никто уже не разбирал, где чья. Так же и угощение. Да и сам люд танцевал, шутил и обнимался уже не разбирая, с другом или с врагом. Ведь в праздник Света и Тени всё едино, все дружны. Без ссор не бывает примирений, а без смерти рождения!
Ива сидела недалеко от костра, обняв колени. Ей нравилось смотреть, как скачут возле пламени подруги, слушать, как звонкие голоса сливаются в согласную трель. Но на душе было гадко. Быть может от того, как, провожая сына, осыпала её проклятиями Прина. А может потому, что Бран смотрел обиженно и непонимающе. А может попросту холод пробрал, к концу лета всё больше входящий в силу.
Нет, всё не то… Еня. Бедная нескладёха пережила то же, что выпало на долю Ивы. А она, дура, всё думала, не сама ли повинна в случившемся! Жалела, что призналась, стыдилась… Нет, не ей и уж точно не Ене надобно мучаться позором. Утешить бы, обнять подружку… Да Ива дважды обежала деревню, а вторую истицу так и не нашла. Уж не нарочно ли Еня от неё прячется?
— Отчего не пляшешь?
Дыхание пощекотало ухо, и Ива вздрогнула. Аир подобрался неслышно и так же тихо опустился на траву рядом.
— Не хочется…
— Мне нравится смотреть, как ты танцуешь. — Хозяин зубами оторвал кусок мяса с веточки. Такие же готовились у огня, распространяя ароматы, от которых слюной истекали все, даже сытые. Он протянул угощение и ей, но Ива помотала головой. — Станцуй… для меня.
Ива тихо спросила:
— Ты приказываешь? Как Хозяин?
Отчего-то лицо мужчины задеревенело, точно его тоже вырезали из дуба. Он процедил:
— Я прошу. Как жених.
Девушка украдкой вытерла нос и, удивившись сама себе, укорила:
— Плохой ты жених!
— Я?!
— Да, ты! Хороший так себя не ведёт!
Господин топей хотел уж напомнить наглой девке, кого она смеет задирать. Но огонь грел босые ноги, а натягивать валяющиеся рядом сапоги, провонявшие сыростью, и оскорблённо убираться на болота совсем не тянуло. Он медленно сжевал остатки мяса, тем временем успокаиваясь.
— И как же ведёт себя хороший жених? — наконец как мог спокойно спросил он.
Ива покосилась на него опасливо. Признаться, она надеялась, что Аир припугнёт, а может и прикрикнет. И тогда вина, разъедающая её, отступит и сменится жгучей обидой. Тогда не так стыдно будет проходить мимо дома кузнеца… А жених возьми и смолчи! Что ж так невовремя-то?!
И вдруг… она разревелась! Уткнулась в плечо Аира и совсем не испугалась, когда он отбросил веточку и обнял её за плечи.
— Всё-то я порчу, всё! — Мокрые солёные пятна расползались по рубахе, но отчего-то не холодили, а напротив, горячили тело Господина топей. — Прина из-за меня единственного ребёнка лишилась, речка заболотила, тебя вон разбудила… У тебя, небось, дел на болоте и так хватало, а тут я!
Аир усмехнулся. Да уж, хватало у него на болоте дел… Лягушек пересчитывать, утопниц гонять, когда слишком уж надоедают, да лелеять давнюю обиду. Нет, пока не явилась на болота эта глупая девка, всяко было скучнее. Но признаваться в этом он, конечно же, не стал.
— Ты замёрзла совсем…
Откуда он достал эту вещицу, не сказал бы и вёрткий воришка. Кто посуевернее, божился бы, что соткал прямо из воздуха. Ива же только ахнула:
— Мой платок! Думала, в лесу его потеряла…
Мягкая шерсть, сплетённая матерью в кольчугу, легла на спину. Свои руки Аир так и оставил поверх.
— Ты потеряла, а я нашёл.
И впрямь получшело. От того ли, что одёжа хранила тепло материных ладоней, или оттого, что рядом сидел тот, кто способен оградить от любых бед: и от проклятий Прины, и от обид кузнеца?
Дрова потрескивали в костре, нашёптывая давно позабытые враки; пахло дымом и тайнами; земля холодила бёдра, но вставать Иве не хотелось. Хотелось продлить этот миг, когда спокойно и безопасно, когда будто бы лежишь на полатях и греешься о печной бок. Когда впереди целая прекрасная жизнь, а всё страшное случается только в историях, рассказанных слепой бабкой, да и то не с тобой, а с кем-то сильным и смелым, кто обязательно со всем справится.
Аир пах сыростью, но к этому запаху вдруг примешался иной. Он незаметно переплёлся с терпким дымом и сладкой медовухой, с отсыревшей шерстью и примятой травой. Неуловимый пока что, но такой родной, будто Ива уже много лет его чуяла, да всё никак не могла распознать.
Губы коснулись её шеи. Не поцелуй пока, лишь обещание… или вопрос.
— Станцуешь… со мной?
Девушка замерла — губы не исчезали, всё так же прижимались к коже. Бежать? Кричать? Или задержать дыхание в надежде, что прикосновение перерастёт во что-то большее?
Она едва заметно кивнула.
Они поднялись одновременно. Кажется, Ива и усилий к тому не приложила, лишь ответно обняла жениха, а он совершил одно движение на двоих.
— Только не здесь… Не перед ними, — попросил Хозяин.
— Почему?
— Они не поймут.
Ступни словно пустили корни. Стой на месте, не ходи! Однажды она уже покинула ореол света костра с тем, кому доверяла… Но то был другой мужчина. И Ива тоже была другой. Не ведавшей, чего ожидать от того, кто мстится близким. Знать же… и того хуже. Вздрагивать от каждого оклика и прятать взгляд, напрягать тело так, будто вот-вот придётся бежать.
— Не пойду.
Вот сейчас вскинет животом на плечо и спрашивать не станет!
— Думаешь, обижу? — Аир сощурился. — Боишься?
Ива и бровью не повела.
— Да, боюсь, — честно ответила она. — Будь ты человеком, тоже боялась бы. Но ты ещё и не человек. Я потанцую с тобой, Аир. Но только здесь.
Рассмеётся, обвинит в трусости. Иначе и быть не может! Хозяин болота поджал узкие губы, нахмурился и…
— Будь по-твоему.
Танцевать он умел. Да не просто танцевать, а вести так, будто плывёшь, невесомой становишься. Куда повернёт, как кинет на руку — не угадаешь. Но и противиться невмоготу! А и надо ли?
Он кружил и кружил её, легко уворачиваясь от других парочек, норовящих шутливо столкнуться. И в конце концов Ива доверилась. Прикрыла глаза, не пытаясь предвидеть, куда заведёт её танец, обняла милого за шею, откинула голову… Кусай, целуй — что хочешь делай!
Но Хозяин болот, страшный Господин топей, и думать не думал обидеть её! Зелёные пряди гладили шею, губы разомкнулись, хватая воздух, дыхание стало чаще, а грудь Ивы вздымалась, то и дело касаясь новёхонькой вышитой рубахи жениха. Такая хрупкая и гибкая, точно молодое деревце! Неужто сломаешь гладкие ветви, пустишь сок по тонкой коре?
Нет! Деревце надобно защищать, оберегать от урагана да всякого дурачья, которому лишь бы силушку молодецкую показать! Спрятать там, где никто не польстится переломить ствол. И перебирать зелёные листья, клонящиеся к воде, ласкать зыбкую тень…
Девушка прижималась к жениху, а он всё думал, как бы теснее обнять её. Как обхватить, чтобы ощутить каждый изгиб тела под сарафаном? Как очертить спрятанный одеждой силуэт, чтобы не напугать?
Идолы Света и Тени следили за ними, усмехаясь. Они-то ведали то, чего покамест не разумели ни люди, ни нечисть. Но делиться знанием не спешили.
Аир запустил пальцы в её волосы, едва не застонав от удовольствия. Мягкие и пушистые, ровно котёнок! Тёплые… Среди водяниц тёплых не было. Они сами мечтали согреться, но от болотного царя милости не получали.
«Не отдам! Моя! Моя будешь!» — пронеслось в голове.
Снова помстилось: не веселящиеся клюквинчане вокруг, а враги, готовые отобрать у него самое дорогое, вырвать, как только понадеешься на счастье!
Пальцы сами собой сжались в кулак, натягивая изумрудные пряди… Испугается?
Но Ива лишь распахнула рот и жарко выдохнула.
Кто б здесь устоял?!
Он прильнул к её рту, вбирая жар как целительный напиток. Сильнее сдавил пальцами затылок: не смей отворачиваться! Ива сбилась с шага, дёрнулась… Но он ухватил её что было мочи: не пущу! Моя! Моя!
Она забилась. Пичужка, попавшая в силки. Хозяина топей ровно водой окатили: неужто он, как тот кузнец, станет кого-то принуждать? Неужто так низко пал?
Он ослабил объятия, но вместо того, чтобы отскочить, девушка вдруг сама к нему прильнула. Оплела тонкими руками шею, привстала на цыпочки, прижалась так тесно, что он всем телом ощутил её: от горячей груди до того средоточия, которое манит любого мужчину, каким бы разумным и благородным он ни был. А Аир не мстил себя ни тем, ни этим даже при жизни… Смерть и вовсе отняла у него последний рассудок.
Он приподнял её над землёй, готовый утащить на край света. Губы бестолково порхали по лицу, по шее, по плечам…
Она дрожала. От страха ли, от холода? Сумеет ли тот, кто сам давно остыл в трясине, согреть напуганную девушку?
Пропал костёр. Чужой смех пропал, запахи и люди. Никого не было в целом мире, только она и её дыхание.
Но прежде, чем, окончательно обезумев, Аир унёс её от огня, она спросила то, о чём спрашивать не следовало.
Ива открыла глаза, заглянула в зелёные пламена.
— Ты меня целуешь или… её? Ту, кого до сих пор не забыл?
И всё разом вернулось. Гости, праздник, костёр, пьяное пение, роса, леденящая ступни…
Аир ответил бы, сказал бы правду. Да вот беда: он и сам не знал.
— Я видела тебя в реке… Ты искал её, спрашивал…
Хозяин болота отпустил её и отступил в темноту. Подхватил сапоги и быстро зашагал прочь. Когда отошёл достаточно далеко, чтобы Ива не могла услышать, горько проговорил:
— Ты и правда на неё похожа
…
Но Ива услышала.
* * *
Стоило Аиру уйти, как и для Ивы праздник окончился. Не веселили песни, не грел костёр и ароматы угощения не будоражили желудок. Она плотнее запахнула платок и отправилась домой.
В избе до сих пор горел светец, хотя почти все старшие уже улеглись спать, уступив Клюквинки молодёжи. Но мать и отец, раз допустившие обиду для дочери, теперь винились при каждом случае и, не встретив её, глаз сомкнуть не могли.
Едва девушка приоткрыла дверь, как они неуклюже притворились, будто не её ждут, а просто припозднились. Лелея подхватила вышивание, забыв про иголку, а Креп принялся править щербинки на ложке. Почему-то ногтем.
— Повеселилась ли, серденько? — заквохтала мать.
Креп тоже глянул исподлобья, пряча беспокойство за насупленными бровями.
— Не навредил никто?
— Никто, — улыбнулась Ива. Хотела уж притворить в дверь, как вдруг что-то в малиновых кустах зашебуршало. Домовик? Секретом поделиться хочет? — Я маленько на крылечке посижу и спать, — пообещала она и вышла во двор.
Месяц зевал в небе, натягивая по самые уши облачное одеяло. Света он давал ровно столько, чтобы почти не видать было звёзд, оттого в огороде стояла кромешная темень. Ива привычно перепрыгнула грядки, чтобы не потоптать, юркнула мимо озарённого окошком квадрата и тоже нырнула в малину.
— Кто тут?
И едва не заорала! Потому что стерёг её вовсе не домовик или какой ещё дворовой нечистик. Там, умостившись на плотно набитой торбе, сидел Бран.
— Я не трону… — хмуро пробормотал он в сторону. — Дозволишь слово молвить?
Ива попятилась, оглянулась на оконце, в котором виднелись силуэты родителей. Даже если захочет, не тронет. Позвать родных на помощь она всяко успеет. Однако и подходить ближе Ива тоже не стала.
— Ну молви…
Куда только делась спесь и молодецкая удаль кузнеца? В кустах прятался словно бы ощипанный петушок. Он низко клонил голову и сутулился, чтобы его огромную фигуру никто не опознал.
— Я… это…
И замолчал, как воды в рот набравши. Ива помогла разговору:
— Ты разве не ушёл из Клюквинок? Мать рыдала, до самой околицы провожая.
— Ушёл… Да вернулся с полпути. Не боись, не задержусь тут. Просто… — Кузнец вздохнул и встал во весь рост. Нет, всё такой же огромный и страшный. Схватит — опомниться не успеешь! Но весь вид его говорил, что кузнец явился не для того. — Не мог я уйти, с тобой словом не перемолвившись.
Неужто станет прощения просить? А и есть, за что, если по правде! За такое, честно сказать, кровью платят, а не красивыми речами. Вот только Еня рядом не стояла, а ведь именно перед нею кузнецу следовало бы гнуть спину… Может, раньше успел?
Бран проговорил единым духом:
— Я на тебя зла не держу. Ты, конечно, девка дура. И вообще за косы бы тебя да на лавку животом… — Но опомнился и закончил так, как и готовился всё то время, пока дожидался Иву: — Но я тебя прощаю. Мне и верно в Клюквинках не жизнь, а тоска одна. Уйти к лучшему.
Ива аж задохнулась. Он прощает?!
Неужто не помнит её слов, мольбы не помнит?! А и понимал ли с самого начала, что сотворил?
А Еня?! Она, небось, тоже умоляла не трогать! И ведь нескладёху опозорили не в урожайную ночь, её Бран попортил так, что теперь не отмоешься!
Будь Ива полным силы мужем, дала бы в морду — и дело с концом. Ещё, пожалуй, стоило кликнуть соседей. После случившегося кузнеца уже не провожали бы, а на вилы подняли: и людей ведь ослушался, и богов!
Но тогда снова явился бы староста, подняла бы крик Прина. И Ене ещё раз пришлось бы подтвердить преступление, снова пережить то, от чего Ива сама до сих пор ночами просыпается в поту.
Поэтому она сделала иное. Стиснула зубы, изгоняя страх, подняла голову и подошла к кузнецу. Он едва не попятился: неужто девкины глаза сияют тем же зелёным пламенем, который выжигал его изнутри во время хворобы? Нет, померещилось!
Ива потянула его за рубаху, чтобы наклонился и смотрел в лицо, не отворачивался.
— Я тебя уже простила, Бран, хоть теперь и жалею. Бросишься в ноги, может, простит и Еня.
— Да не неволил я её!..
Ива продолжила, точно её и не перебивали:
— …но есть те, кто прощать не умеет. Есть боги, которые не милуют, а платят той же монетой. И однажды тебе придётся предстать перед ними.
* * *
Плох тот жених, что оставляет невесту одну тёмной ночью и позволяет идти без присмотра во время шумного праздника. Даже если поссорились, даже если на душе гадко.
Аир хорошим женихом себя не считал, но и Иву бросать одну не собирался. Когда она отправилась домой, он тихонько двинулся за нею. Девка не заметит слежку, пока Хозяин сам не захочет ей показаться, но зато точно никто не посмеет навредить.
Аир всё смотрел на тонкую фигурку, и его раз за разом бросало в жар. Слишком хорошо помнило тело прикосновения, слишком сладок оказался поцелуй. И слишком горек вопрос.
Он хотел оставить её, когда Ива вошла во двор, но вновь помедлил. На болотах холодно, на болотах пиявки сосут стылую кровь, а утопницы поют тоскливые песни. А здесь свет от окна и запах свежего печева. Он посидит у дома невесты самую малость, а потом уйдёт. Просто чтобы убедиться, что легла спать.
Но вместо того, чтобы отправиться в опочивальню, Ива вновь вышла во двор. А там…
Зубы Хозяина болота отчётливо скрипнули в тишине. Ибо во дворе девушку поджидал проклятый кузнец. И она без страха пошла к нему, о чём-то перемолвилась и… поцеловала?
Далеко, не слышно. Милуются, шепчутся о несбыточном будущем или дают друг другу обещания? Не разобрать. Зато как одно тело прильнуло к другому и в темноте видно.
Тогда-то Аир поверил в россказни, которые из уст в уста передают друг другу деревенские: у Хозяина болота нет души. Одна чёрная лужа в груди.
Кузнец перелез через забор и медленно побрёл к околице. А Хозяин болота — за ним.
Долго шли они вдоль кромки леса — по самой границе владений нечисти и царства людского. В прежние времена Хозяин болота уже здесь растерял бы всю свою силу, но теперь у него была невеста из деревни. Та, что протоптала ему тропку в Клюквинки и отомкнула крепкие запоры. Теперь весь лес принадлежал Господину топей, а пройдёт ещё немного времени, наступит осенняя пора свадеб, и чёрные щупы дотянутся до деревни. И свершится давняя месть.
Пока же… Пока Хозяин выжидал. И следовал за ночным путником до тех пор, пока тот, притомившись, не свернул в чащу на ночлег.
Бран не боялся ни темноты, ни леса. Кого бы бояться молодцу, одним окриком усмиряющему норовистого жеребца?! Он привычно сложил костёр и наломал веток для настила. Холодновато будет, ну да ничего, не простынет. Узнай матушка, она бы ему попеняла, но матушка осталась в Клюквинках, а ему, Брану, дальше идти своей дорогой.
Огонёк робко затрепетал на дровах, из торбы появился добрый кусок сала, хлеб и луковица. И фляжка с медовухой появилась, тоже не лишняя перед важным делом. Но едва кузнец сделал глоток, как из густой темноты меж деревьями соткался силуэт.
Человек не спрашивал дозволения присоединиться. Он просто подошёл и, скрестив босые ноги, сел напротив. И Бран узнал человека.
— Чего надо, чужак?
Улыбка получилась недоброй. С такой обыкновенно предлагают выбрать между кошельком и животом, а не к вечере присоединяются. А хуже улыбки были глаза: они словно-бы светились зелёными пламенами, но не грели, как рыжие всполохи костра, а кололи иглами. Голос, между тем, был ласков. Такой, каким мясник выводит на убой корову.
— Проводить решил.
— Удостовериться, что не вернусь? — неприветливо хмыкнул кузнец. — Не боись. Забирай девку, мне она без надобности.
Верхняя губа чужака дрогнула, точно вот-вот обнажит клыки. Но лицо осталось непроницаемым.
— Присмотреть. Мало ли что. В лесу мно-о-о-ого чего худого может случиться…
Бран опрокинул в глотку чуть ли не половину фляжки. Не стоило бы, конечно, да очень уж хотелось затопить воспоминания о суде под водой.
— Я этот лес сызмальства знаю как двор родной. Ещё получше твоего.
— Это вряд ли, — доброжелательно улыбнулся собеседник.
Он вроде и не делал ничего. Сидел недвижимо, говорил дружелюбно. И оружия при нём не было никакого, а у Брана — дедов меч да нож при поясе. Но смотрел чужак так пристально, что хотелось спрятаться, покуда зелёный огонь не прожёг дыры в голове. И, самое страшное, не собирался уходить.
— Так и станешь сидеть, что ли?
Кузнец швырнул в костёр ещё поленце, искры взвились в чёрное небо, и то сразу проглотило их, словно и не было.
В темноте чужак казался много крупнее, чем в драке на празднике. Бледная кожа светилась неясным лунным светом, а тень позади вздымалась огромным горбом.
Рядом с ним Бран казался замызганным пацаном. Вроде мстил себя соколом против встопорщенного воронёнка, а выходит, что не сокол вовсе, а петух. Да к тому ж, петух без курятника. А этот… ишь! Благородный! И молчание-то его не тяготит, и страха ни малейшего не испытывает перед вооружённым кузнецом. А Бран знай ёрзает, не может удобно устроиться.
— Ты любил её когда-нибудь? — вдруг спросил чужак.
— Кого?
Молчит. Думай сам, дескать. Но и Бран же не дурак — докумекал. Как не докумекать, когда на пришельце надёвана рубаха, вышитая лягушками — знаками рода Ивы.
Выдумал! Вроде какой-никакой мужик, а разговоры ведёт бабские!
Бран пожал плечами.
Где-то рядом хрустнула ветка. Изгнанник аж подскочил: ну как дикий зверь? Чужак же не шелохнулся. Может и зверь, вот только далеко не самый страшный в этом лесу.
Кузнец суетливо откупорил фляжку и допил медовуху. По жилам разлилось живительное тепло вперемешку с молодецкой храбростью. Теперь ни чаща не страшна, ни её обитатели!
— Ты вообще чего к этой девке прилип? Не родич, не жених. Так, перехожий молодец. А тетешкаешься, точно она зазноба тебе!
Чужак не ответил, и Бран, осмелев, продолжил:
— Мало, что ли, девок пригожих? Ива та — тьфу! Тощая, подержаться не за что! И верно мамка говорила: проку с неё в хозяйстве не будет, и чрево наверняка не родящее!
Заметь кузнец, как обострились черты гостя, как сжались его тонкие губы и как напрягся подбородок, он бы умолк от греха подальше. Но Бран не заметил. Или не захотел замечать.
— И что же ты тогда так рвался на ней жениться?
Бран запрокинул голову и потряс над открытым ртом перевёрнутую флягу. Та, проклятая, ни капелькой браги не разродилась!
— А какое твоё дело! Може, нравилась она мне!
— Или все остальные тебя уже послали, — невозмутимо добавил Аир.
Бран вскочил.
— Меня?! Да чтоб меня какая-то девка… Да передо мной любая ноги раздвинет! Ива вон как вешалась!
До того Аир был бледен, а после этих слов ажно посерел. Он поднял голову, посмотрел на кузнеца снизу-вверх. Едва слышно переспросил:
— Неужели?
— Да! Только так хвостом крутила! Думаешь, шибко невинная она? А кто ж тогда мне дозволял себя тискать вот этими самыми руками, а?!
— Вот этими, значит? — Ох, плохим был этот взгляд! Задумчивым и оценивающим. Целящийся охотник так уже мысленно разделывает дичь: выщиплю перья, выпотрошу, натру крупной солью да повешу под потолком в холодном…
— Ты небось решил, что победил меня на празднике, так всё, отбил девку?! Ну так знай, что вовсе ты меня не победил! Я первым был! Та Ива сама юбку передо мной задрала да умоляла её приласкать, ровно кошка мартовская!
— Говори дальше.
Ой, молчи, молчи, кузнец! Приглядись к непроницаемой тени за спиной чужака! Тени так себя не ведут! Не замирают, как хищник возле жертвы, не глотают блики костра, как омут каменья.
А Бран всё летел и летел на крыльях восторга! Редко он испытывал столь незамутнённую радость! Приятно выбить зуб приятелю, да все знакомцы такие хилые, что нарываться на драку неинтересно. Приятно показать силушку в игре на ярмарке, ударяя по набитым соломой мешкам. Ещё приятнее прижать к земле брыкающуюся девку. И вот сейчас, втаптывая соперника в грязь, он почуял нечто, сравнимое с тем удовольствием.
— Ива твоя подо мною извивалась, пищала и просила ещё! — припечатал он, ожидая, что недруг вот-вот расплачется от обиды.
Но случилось иное.
Тень, густеющая за плечами чужака, ожила и потекла по его плечам, вязкими каплями по груди, по босым ногам… А потом по земле, заливая костёр, и к Брану.
До кузнеца запоздало дошло, что наговорил он того, чего не следовало. Он вскрикнул, попятился. Но трава, как живая, оплела сапоги, и он упал навзничь.
Хозяин болота поднялся во весь рост. Неотвратимо, так же как густая смоляная жижа, он подошёл к Брану и присел на корточки. Тот попытался перевернуться и ползти, но получил простой удар кулаком в живот и остался лежать.
— Я соврал! Самолюбие тешил! Это всё неправда! — пискнул он.
— Знаю, — спокойно ответил страшный человек.
Из глаз и ушей его текла чёрная жижа, та самая, что мучала во время хворобы Брана. А он ведь почти убедил себя, что примерещилось…
— Пусти! Я никому не скажу про тебя!
— Не скажешь, — согласился Хозяин болота, наблюдая, как чёрная слизь опутывает колени кузнеца.
Опомнившись, Бран принялся брыкаться, но жижа брызгала в стороны и снова стекалась в единую лужу. Она наступала со всех сторон, распиная его на поляне, не давая шелохнуться… Сейчас заберётся внутрь, уничтожит всё его естество…
Кузнец заплакал.
— Не надо! Пожалуйста! Отпусти, не надо!
— Она тоже просила?
— Нет… Не надо… Пусти…
— Отвечай. Она просила?
— Да! — Бран захлёбывался слезами и слюной. — Да, просила! А я не пускал! Но ты же не такой! Ты же не монстр! Отпусти!
Ожившая сказка, Господин топей наклонился к кузнецу, словно бы собирался его поцеловать. Погладил по щеке и прошептал:
— Ошибаешься. Как раз я — монстр. А ты — жалкое подобие.
— Нет… Нет… Ты не убьёшь меня! Ты не чудовище!
— Я чудовище. Я — Хозяин болота.
Он провёл раскрытой ладонью возле уха кузнеца. И из земли показался маленький алый бутон болотного корня. Цветок расправил лепестки, чтобы тут же оказаться сорванным.
Болотный корень — волшебное лекарство для отравленных. И страшный яд для здоровых.
Хозяин болота надавил на щёки осуждённого, вынуждая открыть рот, и сунул цветок в глотку. Кузнец закашлялся. Молодое здоровое тело почуяло неладное прежде, чем сам парень, попыталось извергнуть отраву, но чужак закрыл ему рот.
Бран кусался, но понимал: с каждым ударом силы покидают его. Меж пальцев держащего его чужака сочилась розовеющая слюна. Она становилась всё гуще…
Когда кузнец уже не мог пошевелиться, Аир отпустил его. Изо рта Брана густой струйкой стекала тёмная кровь.
Последним, что услышал умирающий, был удовлетворённый шёпот:
— Тень победила…
* * *
У Ени имелся один дар, за который она, случалось, корила богов. Некрасивую, неприметную, её редко замечали. Не то люди намеренно отводили взгляды, чтобы не обижать нескладёху сквозящим в них сочувствием, не то и правда имелось в этом нечто колдовское.
Но сегодня Еня благодарила высшие силы за эту способность.
Вышло, что она доверилась единственному человеку, который не величал её стаховидлом. Он не сторонился её, не обижал. Был добр, не гнал из кузницы, когда она приходила понаблюдать за работой, не брезговал угощением.
Это случилось весной, когда только-только пошли в цвет яблони.
Когда солнце село, она по обыкновению прошмыгнула мимо родичей, собрала корзинку с поздней вечерей и прокралась к Брану. Виделись они всё больше тайно, чтобы Прина не заругала. Еня в голову взять не могла, от чего бы та защищает сына, ведь, если уж по правде, посиделки в неурочный час только девке в укор, с парня-то взять нечего. Однако ж, она не перечила. Условно стукнула в стенку и, дождавшись ответа, юркнула в кузницу.
Он стоял там, опуская тяжёлый молот на наковальню. Голый по пояс, измазанный сажей и мокрый от пота. Под красноватой от огня кожей бугрились набухшие мышцы, рёбра раздувались, как меха. Большой… и сильный. За таким — что за каменной стеной!
Еня глядела заворожённо на плоский живот, на плотно обтянутые штанами ноги.
— Что стоишь? — Кузнец подбоченился. — Заходи!
И, ловко сцапав её за пояс, привлёк к себе. Корзинка выпала из ослабевших рук, Еня охнула, объятая жаром — не то от печи, не то от близости мужского тела.
А он только хохотнул и поцеловал.
Положенный на печь кусок льда и то так не растаял бы, как нескладёха в объятиях. Она ослабела и слова вымолвить не могла. Только горячие счастливые слёзы текли по щекам, когда кузнец разворачивал её к себе спиной и клал животом на лавку, когда сноровисто задирал юбку и сжимал пятернёй бёдра. Опосля, когда никто не видел, Еня с нежностью обводила пальцами каждый синячок, оставленный любимыми руками…
Закончив, он шлёпнул её по ягодице и усмехнулся:
— Завтра ещё приходи.
И Еня приходила! Раз за разом, с замирающим сердцем! Бран клялся, что не встречал девки краше, чем Еня. Душою краше, конечно же, не ликом. Иначе она решила бы, что кузнец издевается. И она платила ему за то всем, чем могла: женской болью и покорностью, жалким писком, когда он тискал там, где не дозволено.
Еня соврала старосте. Кузнец не брал её силой, как Иву. Она была с ним по доброй воле.
Бран обещал прислать к ней сватов…
А она обещалась ему вся. Целиком. Да не просто обещалась, а однажды подгадала день и пришла тогда, когда боги всего скорее могли благословить их любовь сыном.
Случилось!
В груди сладко заныло, когда однажды утром Еня обнаружила, что кот оставил у неё на подушке мышь, — добрый знак! Девка бросилась на кухню проверять. Как была: в рубахе, простоволосая, неумытая… Поскорее растопила печь, замесила тесто, едва дождалась, пока то хоть малость поднимется, и поставила хлеб.
Счастье!
Хлеб вышел с ровненькой трещиной на румяной корочке — к сыну!
Она укутала печево белым полотенцем и бросилась к дому Брана.
— Чего надобно?
Навстречу вышла Прина. Говорила она тихо, чтобы не разбудить припозднившегося вчера сына. Ну и пусть солнце уже высоко! Мальчик утомился, может и отдохнуть. Прина окинула нескладёху брезгливым взглядом и не стала её впускать, сама вышла, тихонько притворив дверь.
Со страху Еня позабыла заготовленные слова. Она, конечно, к Брану спешила, ну да Прина даже лучше! Кому, как не бабе понять её радость! Дрожащими руками Еня развернула полотенце…
— Нагуляла? — Вместо того, чтобы погладить по волосам невестушку, вынашивающую внука, Прина торопливо накинула на хлеб край полотенца, пока никто не подсмотрел.
— Я…
— Ну и дура! — отрезала женщина.
— Да нет же… Я… Бран… Дитё у нас будет!
— Не у вас, а у тебя. Откуда бы нам знать, с кем ты миловалась, путанка эдакая!
Еня и вымолвить ничего не смогла. Так и разрыдалась, и перечить не стала, когда Прина вытолкала её со двора.
С тех пор кузнеца словно подменили. Он не глядел на неё, не обнимал, когда никто не видит. Когда же она приходила к нему сама, гнал из кузницы.
И однажды Еня перестала приходить. Приходить перестала, а забыть не забыла.
Раз или два она дожидалась дома Прины. Всякий уразумеет, кто надоумил Брана, кто напел, что сын не его! Но сначала женщина гнала её тряпками, а в последний раз, смягчившись, вынесла маленькую глиняную бутылочку.
— Скинь, дура! С пузом станешь ходить, позора не оберёшься! — только и сказала она.
Так Еня и осталась. С бутылочкой, стыдом да никому не нужным дитём во чреве.
Прина проследила из окна, как девка, опустив голову, бредёт в сторону яблоневого сада, и подумала, что Брана надо поскорее женить. Хоть на той тощей девке, с которой он в последние недели тетешкается. Не ровен час, нескладёха пойдёт к старосте, а Нор мужик простой, велит жениться и взять дитё себе, чьё бы оно ни было. А даже если и Браново! Зачем им в роду уродец? Нет, всем будет лучше, если Еня скинет плод…
Её нашла в саду Сала. С кровью между ног, зарёванную, с расцарапанными от горя щеками. Еня лепетала что-то про Брана, и Сала не стала тревожить свежие раны. И без того ясно, что сделал с девкой кузнец. Она привела Еню к себе, помогла обмыться и переодеться. А позже возблагодарила богов за то, что, когда Бран и ей предлагал прогуляться, отказала, устрашившись гнева батюшки…
Сумела бы Еня со временем простить кузнеца? Возможно. Будь он от неё подальше, не напоминай о пережитом. Поэтому она как никто радела за то, чтобы Брана погнали из Клюквинок. Когда же мать попыталась обмануть старосту, а после и договориться, чтобы сынка простили, нескладёха обнаружила в себе небывалую силу.
— Если Ива откажется от своих слов, будет новый истец, — заявила она на празднике Света и Тени. — Бран не только её обидел. Он и… и мне подол задрал.
Ну и пусть соврала! Боги её осудят, когда придёт срок. Зато до тех пор кузнец не станет ходить по деревне гоголем, а чрево перестанет резать болью, которую невозможно забыть!
Что натворила, бедняжка поняла только когда Брана провожали до околицы немногочисленные друзья с матерью. Кузнец вскинул торбу на плечо, и вдруг помстилось: не он виновен в случившемся! Всё Прина, всё она! Ежели б не берегла его эта гадина, если б не прятала, жили бы они счастливо. Втроём с сыном…
И Еня бросилась следом. Догнать, упросить взять с собой, на колени пасть перед ним и руки целовать, если потребуется! Он, он один любил её! Ласкал и звал красавицей!
Как знать, может и случилось бы. Если бы только кузнец не поворотился, как только разошлись провожающие. И не вернулся. Да не за ней, а за Ивой. Еня издалека наблюдала, как Бран хоронится в огороде Лелеи и Крепа, и вместе с ним дожидалась прихода зеленоволосой девки. И глядела на их поцелуй.
Нет, не будет ей покоя, пока кузнец ходит по этой земле! В этой деревне или в любой другой!
Еня пошла вслед за кузнецом. До околицы, а дальше по тропке к кромке леса. Шла, боясь дышать, пригибаясь. Наверное, потому её не заметил ни кузнец, ни защитник Ивы, тоже почему-то решивший проследить за изгнанником.
Не заметили они и когда Еня из кустов наблюдала за разговором.
И когда зажимала себе со страху рот, чтобы не заорать.
Когда же Хозяин болота ушёл, Еня рискнула выйти к затухающим угольям.
Она склонилась над Браном и пощупала жилку — та уже почти не билась. Только глаза двигались, следя за девушкой, умоляюще сверкая слезами в темноте: помоги!
Еня присела рядом, положила голову кузнеца себе на колени и проговорила:
— Я подожду с тобой, милый…