Глава 18. Мать
Отчего боги так невзлюбили Прину, она никак не могла взять в толк.
Сызмальства всё складывалось не так, как у людей. Вроде и родилась вовремя — к концу лета. И здоровенькой, а всё одно незадолго до вхождения в возраст женщины захворала, растеряв всю красоту, а потом ещё шесть зим никак не могла впрыгнуть в понёву — кровь никак не отворялась. А кому ж в роду нужен неродящий перестарок?! Вот и сговорил её отец со двора (страшно сказать!) только к двадцати пяти годам. И, понятно, не за завидного жениха, а лишь бы взяли.
Луг, собственно, не был плохим мужем. Он и по дому худо-бедно хлопотал, и руки из нужного места… Но не мужик. Боги тому свидетели! Молчаливый и покорный, он не то что спорить, он и говорить-то с супругой не любил. И дитё зачать тоже не слишком-то торопился. Зато свекровь об том беспокоилась неустанно! Уж и так намекала, и эдак…
— Взяли хворобную девку! — любила говаривать она. — Не дай боги на тебе род прервётся!
А Прина и рада бы принести счастье в дом! Но так уж повелось, что без участия мужа бабе боги такого дара не дали.
Когда же вдовая матушка Луга по старости лет слегла на лавку, пришлось взять её к себе в избу. И укоры пошли вовсе нескончаемые.
— Не так метёшь! Не туда кладёшь! Не тем кашу заправляешь! — указывала немощная старуха.
Нет бы тихонько отправиться за Огненные врата! Жила! Уже и до задка сама доковылять не могла — невестка обтирала, и не видела почти ничего. А всё судила да рядила, дескать, не бывать Прине хорошей хозяйкой!
Луг-то хорош: собирал с утра снедь — и в поле. С матерью беседы вёл хорошо если раз в день перед сном. А Прина с ней от рассвета до заката, да всё никак угодить не могла, даже когда нечистоты обмывала…
Однажды свекровь хлестнула Прину по щеке.
— Я, калека, и то лучше сделаю! Дай!
И отняла черепушку, в которую до того опорожнилась. Нетвёрдые руки, ясно, не удержали чашку, содержимое разлилось окрест и на Прину… Кто бы выдержал?!
Женщина закрыла ладонью рот и нос калеки и стала держать.
Долго держала. Много дольше, чем неугомонная старуха брыкалась, и куда дольше, чем нужно было. Однако ж руки не убрала.
— Туда тебе и дорога! — напутствовала Прина, неверяще таращась на отяжелевшее тело свекрови.
Муж, правду сказать, не слишком и расстроился. Раскупорил бутыль самогона, налил чашку Прине и через три дня, как полагается, вернул мать в землю.
Видно, боги не осудили Прину за грех. Потому что к концу той осени она понесла.
И счастливый же то был год! Вечно равнодушный муж стал вдруг возвращаться с работ пораньше, а раз принёс с собою букетик полевых цветов и сладкий леденец с ярмарки!
«Теперь-то всё иначе будет!» — мечтала Прина. — «Теперь-то заживём!»
Но роды пошли тяжело. Сначала младенец никак не желал покидать утробу. Ажно месяц лишний пересидел! Потом роженица мучалась болями несколько дней, а повитуха, как назло, никак не могла добраться в Клюквинки из-за зарядивших ливней, разъевших дороги.
— Дитё! Дитё убереги! — умоляла Прина мужа. Тот же, не зная, чем помочь, только носился по избе и рвал на себе волосы.
Когда добралась повитуха, дома у Прины успели по одной, по две, перебывать все бабы деревни. Уж и серебряной водицей в лоно плескали, и на живот давили, и дубовый коловорот прикладывали… Даже поили кровью беременной коровы — страшное средство, к которому прибегнет разве самая отчаянная баба! Ничто могло заставить младенца явиться в мир!
Но наконец, шумно распахнув дверь, в избу ввалилась дородная тётка — повитуха. Она тут же выгнала всех непричастных, а Луга выставила охранять вход, осмотрела роженицу и деловито сообщила:
— Железом надобно.
Прина едва не родила со страху. Железом! Вырезать дитё прямо у матери из чрева! Да это же верная погибель! Она намертво вцепилась в толстую руку.
— Меня режь! Меня! Дитё сбереги!
Повитуха только плечами пожала. Дитё или роженица — на то воля богов. Её дело малое.
Пережитой муки Прина никогда ни до, ни после не могла бы себе вообразить. Рассудком она не тронулась потому лишь, что в себя приходила лишь раз или два, а потом снова ныряла в бездну отчаяния. Но жаркая баня и светцы, от которых слезятся глаза, ещё многажды являлись ей в кошмарах.
В первый и в последний раз в жизни Прине повезло. Выжили оба: и мать и дитё.
И немудрено, что сама роженица никак не могла вытолкать малыша на свет! Мальчик, названный Браном, мог бы разворотить ей всё нутро, таким крупным оказался!
Женщина поплатилась чревом. Замкнув кровь, повитуха строго-настрого наказала новое дитё заводить.
— А и не выносишь, — пояснила она. — Нутро усохло. Родишь разве что мёртвого. — А на всякий случай, дала тайное средство. — Пить станешь в каждое новолуние, да чтоб не пропускала! Вар не допустит семя в лоно.
Но, рассматривая жиденькие покамест льняные кудряшки, пухлые кулачки и кривоватые ножки сына, Прина ни разу не пожалела о жертве. Всё бы отдала, чтобы дать ему жизнь!
Это и многое другое вспоминала Прина, бродя по лесу и жалуясь неведомо кому на тяжкую долю. Соседки болтали, что из-за зарядивших не по сезону дождей, в чаще видимо-невидимо маслят и подосиновиков. Видно, врали: дно корзинки едва спряталось, да и то не под аккуратными рыжими шляпками, а под россыпью ломких перепачканных опят, которые и на стол-то подать стыдно. Увидит кто в деревне с такой добычей, — засмеют!
Да… Пока Бран в Клюквинках жил, никто не решался над нею потешаться! Мало того, что хороший кузнец (то всем известно!) на короткой ноге с нечистой силой, так Бран ещё и собственной богатырской силушкой не обделён! Не проклянёт, так зуб выбьет — тоже хорошо.
Уж и привычные грибные места Прина обошла, и в тайные, ей одной ведомые, заглянула — нет добычи! Пришлось потихоньку сдвигаться к опушке, покуда на болото не попала…
И только меж деревьев забрезжила полянка, — на! Один к одному, ровнёшенькие крепенькие боровички! Прина ажно сделала отвращающий знак — провела пятернёй по глазам, снимая напущенную нечистью пелену. Но нет! Грибочки оказались самыми настоящими, а вовсе не мороком!
Прина присела на корточки, кряхтя для порядка, и аккуратно срезала первый. Не вставая, потянулась за вторым, третьим и на четвереньках добралась к четвёртому.
— Надобно полянку приметить, — бормотала женщина, высматривая лешачье мясо. Местечко-то хожее, вон, костром пахнет! Как так вышло, что никто ещё не обобрал добрый урожай?
Корзинка осталась далеко позади, Прина так и забыла, у которого куста. Только азартно бросала в подол один за другим грибочки, и всё боялась, что удача отвернётся.
Вот уже за два десятка перевалили, вот не помещаются в узелок, наскоро завязанный из юбки, а за корзиной возвращаться недосуг. Прина пилила хрусткую ножку одной рукой, а второй уже нащупывала белеющий в траве другой гриб…
— Огороди Род! Защита, защити! — завизжала женщина, заваливаясь назад и падая на локти.
Не сразу она поняла, что грибочек холоден, что мертвец, да и наощупь совсем не таков, как полагается. А как поняла, так едва чувств не лишилась.
Впереди, в траве, раскинув руки, лежал человек.
Он лежал недвижимо и слепо пялился в небо никем не закрытыми глазами. Лежал он, видно, давно, но ни дикие звери не тронули тела, ни тлен не изуродовал его. Да и какой бы зверь рискнул порвать мертвеца, отравленного болотным ядом? Такого и земля в себя не примет.
А потом Прина разглядела черты.
Ледяной морозной ночью так завывает вьюга. Не обогреться ей у печи, не познать живого тепла. Только выть и остаётся.
Прина всё тормошила одеревеневшего кузнеца: вот-вот проснётся! Быть не может, чтобы помер! Но Бран не поднимался, не зевал и не требовал материных оладушков со сметанкою.
Сбылось желание несчастной матери. Не зря она молила богов, чтобы сын не покинул Клюквинки. Он так в них и остался: лежал на границе селища, у полянки, где частенько устраивали привал перед дальней дорогой поезжане.
Лежал. И не шевелился.
* * *
Усилившийся дождь обмывал опята в оставленной у поляны корзинке. Он же умывал бледное лицо кузнеца.
Женщина брела по дороге с приоткрытым ртом. Из него уже не доносился вой, одно сипение. Платок где-то утерялся, а мокрые волосы облепили череп, и стало видно, как много на голове у Прины проплешин. Завязанная узлом на поясе юбка непристойно оголяла смуглые костлявые ноги, но развязать её горемычная не догадалась.
В бессильно повисшей руке её был нож.
У колодца её окликнула носатая соседка, зачем-то выскочившая из избы в непогодь:
— Ты кудась, Прина! Прина, эй?!
Женщина прошла мимо не оглянувшись.
И верно, куда ей теперь?
А вот куда!
Своя изба смотрелась чёрном зёвом, а вот одна из соседних словно бы единственная в деревне была освещена солнцем. На её крыльцо выскочила девка, выплеснула что-то из бадьи, откинула за спину зелёную косу и снова скрылась за дверью.
Прина уверенно повернула к калитке.
Щенок-подросток кинулся наперерез чужачке, но был встречен коленом и, заскулив, поджал хвост. Когда женщина пошла дальше, набрался храбрости, истошно залаял, вцепился в голую лодыжку… Прина отпихнула животное и растерянно поглядела на сочившуюся из укуса руду. Вроде больно должно быть… Но отчего-то всё равно.
Скрипнули ступеньки, чиркнула по полу дверь. Девка сидела на скамье и отскребала котелок, зажатый меж колен. Она вскинула на Прину бесстыдные глаза. Нет, не бывает у людей таких глаз! Жёлтые, с узкими щёлочками… Нечисть поганая, а не человек! То сразу чуяло материнское сердце!
Ива отставила котелок и поднялась. Отвесила поясной поклон, как полагается, встречая старшего гостя, а едва она разогнулась, Прина всадила грибной ножичек ей промеж рёбер.
И снова вроде и должно что-то шевельнуться в груди, ан нет. Женщина посмотрела, как меж тонких девичьих пальчиков вытекает кровь, как зеленоволосая мавка оседает обратно на скамью и заваливается на бок. Нет, ничего.
И вышла из избы.
Стоило бы, пожалуй, Прине задержаться. Тогда, быть может, она увидела бы и ещё кое-что. Например, как скудеет ручеёк крови, капающий со скамьи, как замершая было на веки вечные девка начинает ворочаться, как ломаются в суставах её руки и ноги и как, в конце концов, вместо Ивы на скамье растягивался огромный чёрный кот. Он брезгливо вылизал шерсть под правой лапой, недовольный, что глупая баба попортила мех, потянулся и юркнул за печь.
* * *
Старому Нору редко доводилось отдохнуть. То мужики по пьяни передерутся, то квочка пропадёт, а на соседа подумают, то у приезжего кошель срежут. И кому решать-то? Ясно — старосте.
Вот и носился вдовец по Клюквинкам день-деньской, ровно молодец. Ему бы, может, и в радость посидеть под яблонькой, вырезая из чурбачков игрушки внукам, но заместо этого приходилось жалобы разбирать да грозно супить седые брови. Да и внучкам откуда взяться? Старший сын воротил нос от простых деревенских девок, хоть Нор и обещал ему, мол, женишься, — мигом из набольших в старосты перейдёшь, на моё место. Но понятливого мальца должность не прельщала. Да оно и понятно: забот невпроворот, а чести чуть. Будь Нор в своё время поумнее, тоже отказался бы от звания. Но что уж теперь…
Седая сука, дремавшая у ног, ни с того ни с сего вскинулась и залаяла. Не иначе сон дурной привиделся али блоха укусила.
— А ну цыц! — гаркнул вдовец.
Нор замахнулся на неё, но бить, конечно, не стал. Псица ещё раз укоризненно тявкнула, но вой прекратила. Посидев ещё малость, старик опустил ладонь на загривок верной подруги и добродушно почесал. Сука тоже была стара, но работу свою знала, хоть случалось, что и дурила.
Капли дождя наперегонки сбегали по стрехе и падали в мутную канавку у стены. Нор засмотрелся на них, напрочь забыв и про недоплетённый лапоть, лежащий на коленях, и про лыко, что свалилось наземь из-за встрепенувшейся псицы. Вроде стоило подняться да собрать луб, покуда совсем в грязи не извалялся, но вдруг напала на старосту такая благодать, что и пусть ему валяется. Когда ещё старик найдёт время, чтобы сиднем сидеть на крылечке да заниматься любимым делом, не переживая о спокойствии в Клюквинках?
Он пальцами расчесал бороду, ударил себя по колену и благодушно крякнул.
— Ить, хорошо!
Ещё бы нового кузнеца в деревню сыскать, вообще лепота будет! А то Луг, хоть и старается, но толку с него что с козла молока. Всё одно народ ходит в соседние Вершинки коня подковать али новый замок смастерить. Но это всё опосля. А сегодня — лапти.
Бережно отпихнув псицу, Нор поднялся и спустился по ступеням, наклонился, придерживая поясницу, принялся собирать рассыпавшиеся полоски коры. Ливень легонько массировал его плечи, как, бывало, делала покойная жена. И оттого становилось на душе тоскливо, но вместе с тем тепло. Но едва старик воскресил в памяти образ любимой, как сука снова залаяла, да не просто так, а на чужака. Нор вскинул подслеповатые глаза… и невольно отшатнулся.
Перед ним, не шевелясь, стояла Прина. Давненько староста подозревал, что женщина с глузду двинулась, но нынче выглядела она так, что в том никаких сомнений не осталось.
— Ты чего это, баба? — осторожно окликнул её староста.
Женщина перевела на него пустой взгляд, точно и не ожидала встретить старосту в его же, старосты, дворе.
В первый миг Нор решил, что Прина явилась по тому же делу, которым донимала его весь последний месяц, — снова требовать предать мавку суду. Бешеная баба баламутила воду в Клюквинках не впервой. Вечно ей то одна соседка не угодит, то вторая. В этом году ополчилась на Иву. И ладно бы, как и прежде, поскандалила да успокоилась. Нет! Зеленоволосая, видно, сна её лишила! Прина и так подступала к Нору, и эдак, и взятки носила, и угрозами сыпала, дескать, до столицы дойду.
Признаться, незадолго до праздника Света и Тени Нор всерьёз опасался, что бешеная наймёт головорезов да утопит бедную девку, «раз уж староста отказывается делать всё по закону».
Когда же от грешного кузнеца избавились, Нор решил, что вздохнёт спокойно, но не тут-то было. И Прина, насквозь промокшая, в задраной понёве, завязанной узлом на поясе, с посеревшим лицом, служила тому доказательством.
А уж когда Нор разглядел то, что Прина сжимала в кулаке, он и вовсе оторопел. Побелевшие пальцы стискивали рукоять маленького ножичка, испачканного кровью.
— Дочка, что ты? Что ты? — заохал староста. — Ходи присядь. Что за беда случилась?
Прина покачнулась.
— Беда? Беда… — безучастно проговорила она. — И верно — беда…
— Ходи… Ходи…
Нор хотел подставить женщине плечо, чтобы поддержать, но почему-то передумал. И уж никто никогда не обвинил бы его в трусости, но какова же была Прина, что вдовец невольно покосился на окна избы: кликнуть ли сына?
— Сынка моего… Брана… — Прина махнула рукой с ножом куда-то в сторону околицы.
— Что? Что с Браном?
Ох уж Нор ему всыплет по первое число, если кузнец опять заявился в Клюквинки! После всего, что сотворил, в ноженьки пасть должен! Его не изгнать из деревни по старинному обычаю надобно, а на верёвке вздёрнуть!
Прина ошалело улыбнулась.
— Убили.
— Как… убили?
Староста уронил собранное лыко.
— Лежит на поляне. У привала за полем. Лежит… — Нечеловеческий взгляд был у несчастной матери. Такой не у всякого обезумевшего в битве вояки встречается, а уж на них Нор по молодости успел насмотреться. И зраки-то расширенные, и слюна течёт из уголка рта тонкой нитью. Надо бы настойки бабе плеснуть, чтобы в чувство привести… Но только Нор об этом подумал, как женщина резко подалась к нему и сказала: — Но ты не бойся, староста! Я уже за него отплатила! Не станет мавка боле губить добрых людей!
И сразу Нор понял, что нет никакого мертвеца. Одна лишь тронувшаяся умом женщина.
— Что ты сделала, Прина? — ласково переспросил он.
Она протянула зажатый в кулаке ножичек. Ливень так и не смыл с него всю кровь, а там, где руда попала на одежду, и вовсе расползлись уродливые пятна.
Нор понизил голос.
— Ты что натворила, дура?
— Я мавку убила. Ты забоялся, а я убила, — доложила Прина. — За Брана мого…
Вот тебе и благодать. Вот тебе и лапоточки.
— Дура ты дура! — взревел староста. — Надо было тебя вместе с сыночком твоим да на все четыре стороны!..
Ох, не трогал бы Лихо, Нор! Стоило услышать о сыне из чужих уст, Прина обезумела пуще прежнего. Дождь усилился, а женщина, завизжав, бросилась на вдовца, неуклюже размахивая оружием.
Вот когда старик в полной мере понял, что пора на покой! Уж не так резв, как в былые времена, да и разум не так остёр… Хорошо хоть тело не подвело, вспомнило вбитые когда-то давно знания.
Он уклонился, неуловимо выгнувшись назад, и нож лишь зацепил рубаху на животе. Был бы хорошо заточен, — раскроил бы ткань и проскочил. Но оказался маленько туповат, поэтому запутался в крепком льне и оцарапал.
Некоторые помнили, что в молодость Нора, когда Клюквинки ещё приходилось защищать от ватаг нахальных разбойников, Нор становился в первых рядах. Так что и царапина, оставленная Приной, стала далеко не первой меткой на его коже.
Старик ударил женщину по запястью, но сила стала уже не та, и рукоять не вылетела из ослабевшей кисти. Прина же пустила в ход ногти.
— …забрали у меня сына! Забрали дитё!… — доносился вой сквозь плачь.
Псица, кинувшаяся защищать хозяина, остолбенела, вскинула морду и тоже завыла. Уж она-то знает истинный звук горя! Уж она-то понимает мать, лишившуюся последней отрады!
Ещё удар — на этот раз по голени, и женщина упала на колено. Нор заломил ей руку, выхватывая оружие, ткнул носом в грязь.
— Стар! Стар! — заорал он, и сын, уже и так спешивший на звуки возни во дворе, аккурат выскочил на крыльцо.
— Батька?!
Высокие ступени он перепрыгнул единым махом, но староста уже в помощи не нуждался. Стараясь не показывать, каких усилий это ему стоит, он удерживал Прину. На сына же смотрел испытующе, точно не сразу решил, что именно ему сказать.
— Вот что, Стар, — удивительно спокойно заговорил, наконец, староста. — Запри бабу в клеть. Дай ей самогона покрепче и поесть. Опосля возьми пекаря да лопаты. И сходите на стоянку за полем. Там… труп лежит. Наверное. Коли и впрямь найдёте, схороните от греха, пока никто не наткнулся. И это… — Нор задумчиво пожевал губами. — Глянь, как умер.
Понятливый старшенький поглянул на затихшую Прину, на отца… Кивнул и свистнул псицу, что, хоть и стара, а нюха не потеряла.
— А я схожу мавку проведаю… — нехотя закончил староста.
Случаются вещи, которые делаешь с лёгким сердцем, спешишь, чтобы поскорее взяться. А случаются иные: за любую мелочь зацепишься, чем угодно себя займёшь, лишь бы оттянуть. Приплатишь, чтобы кто другой сладил!
Дело, что предстояло старосте, было из последних.
Он уж и мясника отчитал, что тот пытался втихаря сбыть товар втридорога, хоть Нор строго-настрого запретил цену поднимать; и оттягал за ухо пацанёнка, привязавшего к хвосту облезлого кота погремушку из каштанов; и бабу, выплеснувшую помои под забор соседке, припряг отмывать прямо в дождь.
Но изба Ивы неизбежно приближалась.
Пока пересекал двор, щенок-подросток трусливо рыкнул, не вылезая из будки. Нор вздохнул и отворил дверь.
— Да чтобы тебя нечисть на ёлку голым задом посадила! — плюнул вдовец.
В кухне за столом сидела зеленоволосая девка. Живая и здоровая. Лелея носилась окрест и бессвязно причитала, Ива же сложила ладони на коленях и только повторяла:
— Да, матушка. Конечно, матушка.
— Сейчас за отцом пошлю… Как можно?! Да я ей зенки-то выцарапаю…
— Не надо за отцом… Я и тебе бы не говорила…
Когда Нор осторожно кашлянул, обе разом замолчали, а потом Лелея бросилась к старосте и схватила его за грудки, точно это он провинился.
— Что ж это деется?! Что деется, спрашиваю?! Ты слышал, старый?! Средь бела дня чуть дочь мне не зарезали!
Вдовец сурово насупил брови, как умел только он, и Лелея, всхлипнув, отпустила его и отошла. Старик повернулся к Иве.
— Сказывай, девка!
Зеленоволосая растерянно глянула в угол у печки, точно кто-то ей оттуда подсказывал.
— Я по избе хлопотала. Полы помыть, котелки выскрести… И тут…
— Средь бела дня! — влезла Лелея. — С ножом!
— Цыц! — одёрнул её староста.
Ива продолжила:
— Прина пришла. Я ей поклонилась, а она…
— С ножом на неё! С ножом!
— А ты ж что, Лелея? Теперь ужо что кулаками махать?!
— Да не было меня дома… Серка подковать в Вершинки ездила…
— А коли тебя тут не было, так и молчи! Пусть девка сказывает!
— Случилось у неё что-то, — вздохнула Ива. — Ровно безумная была… Я бы не говорила ничего, да когда вернулась… — Девка вдруг покраснела, запнулась и поправилась: — Когда мать вернулась, я напуганная сидела. Она и докумекала, что неспроста. Отцу только не говорите! — спохватилась Ива. — Он у меня на расправу скор…
— А и пусть скор! Пусть! Я и без отца ей косточки-то пересчитаю!
Лелея бросилась перебирать посуду, выхватила почему-то поварёшку и направилась к выходу.
— Стой! — перехватил её Нор. — Под замком твоя Прина, уже созналась во всём. Мы её повязали. Токмо вот что… — Староста испытующе осмотрел Иву с ног до головы. — Нож-то у Прины в крови был. И она божилась, что девку твою зарезала.
Ива покраснела.
— Не зарезала. Рубаху только попортила и задела чуть. Сама, видно, испугалась…
Ива показала прореху на одёже, в тайне рада-радёшенька, что, возвращаясь из лесу, зацепилась за ветку. Тогда ругалась на чём свет стоит, а ныне поняла: свезло. Плохо только, что мать напугать пришлось. Ну да домовой дух тоже настаивал, что надо старосте рассказать. Не отступится ведь душегубка, вновь явится, коли увидит, что не отправила Иву за Огненные врата.
Вдовец нахмурился, прошёлся по кухне взад-вперёд, сел рядом с Ивой, утвердив локти на столе и упершись лбом в сцепленные ладони. Когда хозяюшки решили, что старик вовсе уснул, подал голос:
— Пум-пум-пу-у-у-ум… — И снова молчок.
Долго староста думал. А Ива и Лелея боялись спросить, о чём, чтобы ненароком не накликать беду. Лелея только подсовывала чашку с киселём, Нор едва успевал её отодвигать, отказываясь.
— Вот что, — решил, наконец, старик. — Не будет нам мира с Приной. Ни вашему роду, ни всей деревне. Жалко бабу, по молодости, помнится, хорошей девкой была, ну да что уж. Боги оставили её. Напишу письмецо приятелю в город. Слыхал, есть у них обитель, куда привозят больных душою.
— Да не душою она больна, а головой! Судить её надо! — возмутилась Лелея.
— Ты мне, дочка, не перечь, — спокойно оборвал её Нор. — Не доросла покамест. Кабы Прина и правда твою младшенькую зарезала, судили б, конечно. А так… Вроде и не за что. И давай-ка уж начистоту. Ива твоя за это лето не раз и не два беспорядок учинила. До сих пор с зелёной косой ходит, что уж многие её саму сумасшедшей считают. Не ровен час, поверят в россказни про Хозяина болота и спросят, где ж, мол, муженёк твой? А ну как неурожай? А речка опять заболотит? Кого крайним назначат, подумай-ка, Лелея?
Женщина села рядом.
— И верно. Иву и назовут…
Ива же, напротив, вскочила: россказни?! Да её Хозяин болота честнее иных людей будет! Сказал, что придёт за нею, значит, придёт! Да он и вовсе попросил Иву его женой стать, только она о том пока никому не докладывала!
— Так что давай-ка, Лелея, угомони дочь. Пущай волосья обратно перекрашивает. Не дитё малое уже, надо понимать! А не то сговори куда-нибудь с глаз долой. И сама девка перестанет чудить, и тебе легче.
Тут уже Иву зло разобрало.
— Да что ж вы про меня как про корову-то на торжище?! Я от своих слов не отказываюсь! — вскочила она.
— Детонька, не перечь, — Лелея потянула её за передник, но Ива и не подумала снова сесть. — А ты, староста, киселька, киселька изведай, не побрезгуй…
Нор в который раз отодвинул чашку.
— Внученька, — мягко, словно и Ива тоже повредилась рассудком, начал Нор. — Понимаешь ли, какую беду на себя хочешь накликать? Времена уже не древние, людей губить никто зазря не станет. Но та же Прина сколько раз за лето предлагала мне притопить мавку. Схоронилась бы до времени… Мало ли…
— Я от своих слов не отказываюсь, — повторила Ива. — Жених у меня есть. Будет и замужество.
Лелея вдруг хмыкнула, а потом и вовсе засмеялась в голос. Опрокинула себе в рот чашку с киселём, рукавом вытерла усы.
— И верно, — согласилась она. — Жених у Ивы есть. И свадебка будет. Да такая, что нам ещё позавидуют! Станет моя Ива Хозяйкою болота!