Глава 20. Не ходите, девки, замуж!
Вот когда Ива порадовалась, что бабкина избушка стояла вблизи леса!
Она заколотила в двери.
— Бабушка! Отвори!
Внутри закряхтели, тяжело зашаркали.
— Унуча?! Ти ты, ти не?
— Я, я, бабушка! Впусти!
— Ти одна ты?
— Одна! Впусти, не мучай!
Казалось, сейчас жених её догонит! Схватит, прижмёт к груди — и всё! Страшилась ли того Ива али мечтала больше всего на свете, поди разбери…
Старуха нарочито медленно откинула щеколду.
— Заходи, родная. — Ощупала её лицо, как обыкновенно делают слепые, здороваясь. — Ты плачешь никак?!
Ну как тут скроешь?! Ива упала в ноги старой ведьме, обняла колени и зарыдала горче прежнего. И понять бы, о чём плакала: о жестокости Хозяина болота али о мечте несостоявшейся?
Она рассказывала обо всём. И о Бране, которому доверилась, а он её обидел, и как на болото пошла, не чая вернуться, и как из трясины вылез страшный человек, который и не человек вовсе, а сила нечистая. И об том, конечно же, как он защитил её, а она его за то полюбила.
Вот когда бабка не на шутку испугалась!
Ни сказ о запретной чаще, ни россказни о чужаке, который оказался пришлым не из другого селища, а с того света, так её не обозлили!
— Дура ты дура! — закричала Алия, сама чуть не плача.
Замахнулась ударить нерадивую внучку, но заместо этого прикрыла поскорее дверь, накинула щеколду и осенила её защитным знаком. А потом сбегала к печи, отодвинула заслонку, сунула палец в золу и вернулась, чтобы начертать на крепких досках ещё один символ, Иве неведомый.
— Бабушка… Ты что это?
Алия вернулась к внучке. Та так и сидела на полу — нету моченьки подняться. Взяла её за локти, помогая сесть на лавку, укутала одеялом.
— Не доберется он до тебе! Слово даю, унуча, не доберется! Один раз я ужо оплошала, вдругорядь ня бывать бяде! Костьми лягу, а табя сберегу!
Ива проглотила слёзы. Шершавые ладони старой ведьмы обтёрли ей щёки, но совсем не обещание защиты успокоило девку.
— Когда это ты оплошала?
— Ня твоего ума дело! — отрезала вредная ведьма. — Сядишь и сяди! Я о табе позабочусь!
— Бабушка, не томи! Довольно тайн, и без них невмоготу!
Слепым светец ни к чему, Ива же, как ни старалась, не могла разглядеть в темени бабкиного лица. Только затухающие угли в печи перемигивались алыми точками. Алия пристроилась рядом, погладила внучку по голове, но долго не усидела. Встала, раздула пламень, пошла перебирать котелки и пучки травок, шуршащих по бревенчатым стенам. Нашупала нужную, нащипала горсть — и в воду.
— Помнишь ли, унуча, враку, что я табе сказывала?
— Ты много врак знаешь… — Но что уж виться ужом на сковороде? Ива кивнула: — Про Хозяина болота? Помню.
Ведьма скривилась и плюнула на пол.
— Шоб яго трясина навечно замкнула! — Подцепив ухватом котелок, старуха сунула его подальше в устье. — Ну так ня враки то вовсе.
Эка новость! Ива уж и сама то уразумела!
— Я видела его. — Девка подобрала под себя ноги и сцепила поверх колен в замок тонкие пальцы. — Настоящий он. И сила его тоже. Я понимаю.
— Ничаго ты ня понимаишь! — фыркнула ведьма. — Правда то, а ня враки! Усё правда! Про девицу, что он заманил к сабе. Про то, как нашли её, утопшую. — Старуха шмыгнула носом. — И про то, как горевали — тоже правда. Мне ли ня знать? Усё застала…
Вот когда сложилось! И сестра, про которую Алия не любила вспоминать, и то, как бабка, пока ещё зрячей была, смотрела на внучку, во всём на покойную похожую. И то, что отселилась от семьи к лесу да ведовством занялась. И даже враки, сказываемые несмышлёным детям, чтобы к трясине не совались!
Всё, лишь бы оградить деревню и не допустить монстра к родным. Всё сделала ведьма. А Ива по глупости принесла неупокойника на своём горбу! Вот так подарочек семье!
— Сестрица, глупая, на зов егойный отзывалась. Бегала, шо ни ночь, в чащобу… Я отцу доложила, да поздно ужо стало. Околдовал злодей горлицу. Ня спасли…
Хотелось помочь бабке, ощупью выуживающей из печи котелок и наливающей травяной вар в кружку, но ноги отказали. Бледное лицо, слепо таращащееся незакрытыми очами в небо так и стояло перед Ивой. Подумать жутко, что девка из врак, что сызмальства клюквинчане слушали, в самом деле по земле ходила. Смеялась, леденцы сладкие ела, любила… А потом не стало её.
А она, дурёха, страдала о несостоявшемся! По расстроенной свадьбе плакала! Мыслимо ли?! Допускала, что Бран сам повинен в смерти! Мог ведь, ещё как мог напроситься, а то и напасть первым на соперника!
Сестрица бабкина точно не напрашивалась! Любила, больше жизни любила Хозяина болота! Убегала к нему по темноте, презрев родительский запрет!
А он… Неужто Аир сам повинен в жуткой смерти? Взял силой доверчивую девку?! Как и Бран Иву…
Она до крови закусила губу.
«Ты и правда на неё похожа»
На неё! Никогда Аир не видел в Иве — Иву. Всегда лишь ту, первую. Не потому ли ответил на зов? Позабавиться решил? Повторить то, что уже сотворил однажды?
И утопить доверчивую дуру. Снова.
Невесту заколотило крупной дрожью. Она едва успела свеситься со скамьи, опорожняя желудок. Чёрная горечь растеклась по губам. Бабка подскочила с какой-то посудой, но поздно. Успела только тряпицу подать утереться.
Потом насильно сунула внучке кружку с варом.
— Пей.
Ива сделала глоток, но не почуяла ни вкуса, ни запаха.
— Ты, стало быть, той малюткой была? Той, что не хотела отпускать сестру?
Ведьма села рядом, безошибочно поддержала донце кружки, чтобы Ива допила всё до капли.
— Я. Сястру по малости лет да глупости не сумела уберечь. А табя уберегу! Спи, детонька, спи.
В сон и впрямь клонило. Не то наконец отступили страхи рядом со старой ведьмой, в избушке, которой Ива рассказывала ещё свои детские тайны, не то зелье было на диво хорошим. Мавка покачнулась, зевнула и упала щекой на лавку. Старуха укутала её одеялом и перевела незрячий взгляд на окно. Начинался ливень.
* * *
Беспокойным был её сон! Не сон, а явь, переплетённая с кошмаром. Ива то вскакивала, порываясь куда-то бежать, то вновь, обессилев, прижимала к себе мокрое от пота одеяло. Её колотил озноб. И чудилось — стоит кто-то у избы, просится:
«Впусти, любушка! Впусти!»
Ива всё не могла уразуметь, спит или бодрствует. Дождь колотился в ставни, а слепая ведьма бормотала что-то под нос и носилась туда-сюда, вспарывая мрак алыми всполохами светцов.
Ливень царапал стены крошечной избушки, и в этом скрежете слышался шёпот.
«Выйди, любушка! Выйди, не таись!»
Ива подтянула колени к груди, обхватила их руками, силясь съёжиться и спрятаться: нет меня тут! Не видно!
Но дождь не прекращался. Он заглушал заговоры слепой ведьмы, всхлипывания девушки, треск разгоревшихся поленьев в печи. Ничто его не прогонит: ни святой пламень, ни ограждающие символы, начертанные на брёвнах горячим угольком. Хозяин болота явился за своим.
Сырость заползала в щели, чёрными пятнами плесени карабкалась по потолку. Ива прижималась к горячему печному боку, но даже защитница дома не могла унять её озноб.
Туман вспухал чирьями и прорывался ядовитой зелёной дымкой. Густой, тяжёлый, он окружал двор, давил на ставни. Лишь в тех местах, где ещё торчали ржавые железные колья, он истончался и шарахался, как дым на ветру.
— Отврати зло, отврати! — молилась огню Алия. — Обогрей, ня попусти!
Она совала шершавые ладони прямо в устье печи, пачкала золою и чертила на двери тайные знаки. Но те бледнели прежде, чем старуха заканчивала рисунок, точно их смывали водой.
Холод не отступал. Он гладил Иве колени, касался шеи, ласкал её под рубахой.
«Выйди, любушка! Не таись!»
— Он здесь… Бабушка, он здесь…
— Ня боись, унуча! Выстоим! — говорила ведьма.
Говорила, но уже знала, что врёт. Что болото заберётся в избу, как только догорят дрова, что её старушечьего едва тлеющего тепла недостаточно, чтобы одолеть холод нечистой силы. Но дрожащий от страха комочек — любимую внучку — надобно защитить любой ценой! Пусть Алия и сама бросится в печь, но огню погаснуть не даст!
Ива с головой накрылась одеялом, зажмурилась, но всё равно воочию видела чёрный силуэт за окном. Он тянулся к ней, просил обогреть. И, Ива точно знала, если она не впустит его по доброй воле, войдёт сам. И помоги тогда боги тем, кто встанет у него на пути!
— Он заберёт меня… Ба, он меня заберёт… Я не хочу в болото…
— Ня бывать тому! Сама сгину, а табе ня дам!
Ровно кто-то воды в трубу плеснул: угли зашипели, плюнули искрами на пол, комнатушку заволок дым…
Нет, не дым. Туман!
Слепая не видела, как близка смерть. Как дымка закручивается подле неё змеиными кольцами, как подбирается, чтобы вместе с дыханием пустить яд по немощному телу.
Ива отбросила одеяло, скакнула босиком по ледяному полу, закрыла бабку собственным телом. Туман не решился навредить невесте Хозяина болот. Облизнул голые ноги, как верный пёс, и растаял, оставив после себя зелёные капли.
И, точно почуяв, что Ива удалилась от раскалённой печи, ливень захлестал пуще прежнего. Вот уже не выдерживают, ломаются доски на потолке, течёт тонкая струйка по балке, покрывается плесенью притолока.
«Не обижу, любонька! Не сделаю больно! Не тебе! А ей — могу. И сделаю», — обещал дождь.
Чёрный силуэт за окном улыбался безгубым ртом. Он вытянул руку и поманил девушку к себе.
— Чего ты хочешь от меня?! — закричала Ива. — Чего?! Оставь меня в покое, отпусти!
Хозяин болота покачал головой: нет, девка. Ты сама явилась в запретную чащу, сама просилась в невесты. А нечисть всегда получает обещанное.
Начертанные ведьмой тайные знаки на стенах рыдали дождём. Влага сочилась прямо сквозь чёрные угольные рисунки, перечёркивала их мокрыми бороздами. Прошло время, когда кто-то мог приструнить Хозяина болота. Нынче сила на его стороне. Сто лет он ждал этого и вот дождался.
Алия подтолкнула Иву к полатям.
— Схоронись в тепле, унуча! А я туточки ещё маленько посижу…
Измазанные сажей морщинистые руки дрожали, колени подгибались, а сама бабка нет-нет, а опиралась о стол, чтобы не упасть. Но продолжала бормотать забытые заговоры, подбрасывала дрова… Не отступится! Помирать будет, а не отступится!
Ива посмотрела на неё. На щёки, теряющие краску, на седые жидкие космы, на худенькие плечи. Куда ей против Господина топей?! Переломит, как сухой камыш, и не заметит! И лишь сама старуха отказывалась то понимать.
Девушка коснулась губами щеки бабушки, обняла её крепко-крепко и отвела к своему месту на скамье. Укутала одеялом. Прогреет бабка к утру старые косточки, и снова заскачет как молоденькая. Станет сварливо пенять дочери, мол, не так хозяйство ведёшь, а зятя гонять метлой по двору, чтоб много на себя не брал.
Но Ива того уже не увидит. Она увидит исколотое голыми деревьями серое небо и алые бусины брусники на болоте. Потому что, коли сам разбудил нечисть, сам должен её и убаюкать.
— Прости меня, бабушка…
— Унуча! Ты чаго удумала!
Но морщинистые пальцы не удержали девку. Сквозняк от дверей наотмашь хлестнул по полу и пропал, а течь у потолка вдруг замедлилась, а там и вовсе пропала.
А Ива стояла на крыльце и смотрела на Хозяина болота.
— Твоей стану, — пообещала она. — Только не тронь мою семью…
И мигом не стало страшного чёрного силуэта. Остался лишь промокший до нитки мужчина, похожий на больную птицу. Он стоял под дождём, а ноги его до колена кутал туман. И лишь там, среди белёсой дымки угадывалось нечто чёрное, сопровождающее Господина топей. Он подошёл к невесте, как подплыл. Подал локоть, выжидательно глядя на неё снизу-вверх: доверишься? Спустишься? Али снова попытаешься обмануть?
Ива оперлась о поданную руку и ступила в ледяной колючий туман. Аир помедлил ещё мгновение, словно бы давая шанс передумать, а потом дёрнул её на себя так сильно, что Ива свалилась со ступеней прямо к нему в объятия.
— Моя, — прошептал он, прижимая её к груди. — Моя!
Позади заколотили в дверь: Алия бежала следом за внучкой, но Аир лишь головой мотнул, и дверь распухла, напитавшись влагой: ни туда ни сюда. Не открыть!
Ива покорилась:
— Твоя, господин. Только, молю, возьми меня одну. Никто из моих родных зла тебе не чинил.
Ледяные пальцы стиснули её подбородок, заставили заглянуть в зелёные глаза.
— Так уж и не чинили?
— Никто… — пролепетала Ива.
Жених осторожно стёр с её чела капли дождя, пригладил зелёные волосы, ласково скользнул пальцами по шее и вниз… Точно опомнившись, отдёрнул руку.
— Восемьдесят восемь лет я просидел в болоте. Почти век. А потом пришла ты.
— Прости меня, господин…
Аир рассмеялся.
— Простить?! Дурочка! Ты напомнила мне, чего я ждал! Отперла засовы! Выпустила на волю! А знаешь, почему именно ты разбудила меня? — Ива покачала головой, а Хозяин болота вдруг прижался носом к её шее и жадно вдохнул. — Кровь, — сказал он. — Кровь твоего рода.
Алое на зелёном, точно болотные ягоды…
Девка шла по лесной тропе босая и простоволосая. Шла слепо, не видя, куда бредёт. Да и не было ей до того дела. Подумаешь, зацепилась за ветку. Тоже диво! Ну упала, ободрав локоть. Что с того?
Но кровь была пролита. Алое на зелёном, точно болотные ягоды.
Язык осторожно коснулся бьющейся на шее жилки, точно пробуя на вкус. Ива задрожала всем телом, и Аир остановился.
— Кровь твоего рода… Да. Кровь того, кто убил меня.
Он сидел на траве у болота. Темноволосый и худой, расслабленно подогнувший одну ногу и опирающийся о ствол растущей рядом ивы. Он не был похож на чудовище, но пришедшие знали, что монстр всегда кажется невинным.
Услышав шаги, мужчина подобрался.
- Зазнобушка! Заждался я тебя сегодня…
Но вместо тонкокостной черноволосой девушки под лунный свет вышло четверо мужиков. Первый нёс факел. Рыжие всполохи высвечивали сильно очерченные высокие скулы и волосы — мягкие, едва заметно вьющиеся. Такие не суровому мужику под стать, а нежной девице. Такие же были у той, кого ждал на болоте Аир.
- Что, погань болотная, не ожидал? — спросил мужчина и харкнул под ноги Аиру.
- Не ожидал, — честно ответил тот. — Не ожидал, что отец моей зазнобы с остервенелым видом по лесам носится ночью.
Черноволосый взревел, как медведь:
- Ты ещё шутки шутить вздумал, ублюдок?! Надо было тебя сразу притопить, как ты у болот поселился!
- Добрый человек в трясине не живёт! — поддержали его товарищи. — Гнать надо было! Сразу шею намылить!
Аир только руками развёл:
- Уж простите, добрые люди, что потеснил вас! С самого краешка чащи притулился, ан и тут оказался не всем люб! Только дочери твоей…
Ох и дорого обходился Аиру острый язык! Раз за разом он доводил его до беды… Заставил дом родной покинуть. Вот и нынче не обошлось.
Черноволосый отбросил факел и ринулся к Аиру. Пламень зашипел, соприкоснувшись с сырым мхом, но погаснуть не успел — подхватил кто-то. Не вставая с места, Аир кувыркнулся вперёд. Нападавший так и улетел бы в трясину, кабы не успел ухватиться за ствол плакучего деревца и провернуться на нём. Но вот беда! Аир был один, а врагов четверо! Увернувшись от первого, он аккурат угодил под ноги второму. И тот не стал благородно ждать, покуда парень подымется, а сразу отвесил пинка. Третий подоспел тут же и добавил сзади, чуть ниже поясницы. Аир скорчился, выгнулся от боли и подтянул колени к груди, уберегая от ударов живот.
- Разойдись! — взревел медведь. — Но прежде, чем Аир успел обрадоваться, подбежал сам, поднял его за волосы и хорошенько приложил об колено. — Ты, погань болотная! Ты как посмел моей дочери докоснуться?!
Наглец изогнул в кровавом оскале разбитые губы:
- Так она, вроде не против была…
Так, как взвыл черноволосый, мог выть лишь голодный волк. Или отец, не сумевший оградить от зла своё дитя.
- Я тебе язык вырву! Как смеешь… — К чему делить слово и дело? Огромный, воистину медвежий, кулак смял лицо чужаку. — Силой её взял и зубоскалишь?!
Аир едва не подскочил.
- Да вы, никак, ополоумели все?!
Но подняться ему не дали. Удары сыпались со всех сторон. Куда не повернись — боль. И слова, которые так важно было произнести, раз за разом забивали обратно в глотку вместе с кровавыми сгустками.
Скукожился. Превратился в бессильный комок мяса. Один против четверых. Даже героической битвой не назвать…
- Она сама призналась, сама, ясно?! Думал, молчать станет?! Запугал девку?! А вот, получи! Кабы не моя младшенькая, может и не заподозрили бы вас! Но теперь… Нет, парень, не уйдёшь живым! За такое платят рудой!
Рудой Аир с лихвой заплатил. Она брызгала на ярко-зелёные травы, впитывалась в мох, оставляла потёки на стволах деревьев… Но разве можно назначить цену надругательству над дочерью?
- Кажись, не дышит… — сказал, наконец, кто-то.
- И верно…
- Туда и дорога!
Как же холодно! Темно и не пошевелиться… Безвольное тело волокут по траве, оставляя алую дорожку, а противиться нет мочи. А и надо ли?
Болото раскрыло ледяные объятия: убаюкает, упокоит.
- Пустите! — но вместо крика получается лишь хрип, а кровь собирается пузырями на губах.
Ломит виски и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжёлое, чёрное, и оно не даёт подняться.
Звёзды… Звёзды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме.
Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и давит гробовым камнем.
Вода. Чёрная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет лёгкие.
- Пустите!
А чёрная вода, густая грязная жижа ползёт внутрь змеями.
- Пустите!
Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, искалечены. Тьма наступает и давит, душит, заполняет всё существо и льётся в нутро.
- Пустите!
Огонь говорит, как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя опустился ли ко дну утопленник?
- Неужто не подох? Выволочь?
- Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!
- Пустите!
Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется.
Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.
Оно жрёт медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться.
Оно размеренно глотает искорёженное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.
- Помогите…
Незачем просить. Никто не отзовётся.
Огонь захлёбывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело.
А болото жрёт. Оно будет жрать ещё очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своём чёрном соке, растворять в страхе и беспомощности.
Осталось только болото. Чёрное и холодное. И никого вокруг.
И её тоже нет.