Глава 10. Засядки
Кто б сказал, что отыскать болотный корень окажется проще, чем пустить в дело!
Прина ни на шаг не отходила от больного сыночка, бдела во дворе, чтобы никто не подошёл подглядеть, как он там. Луг же день за днём всё больше худел и дряхлел: на него благоверная все домашние хлопоты переложила, ему и в поле ходить, и сено заготавливать, и в кузне, чем может, помогать. А кашку на масле да мясной супчик — всё Брану! И пусть он извергает съеденное вперемешку с чёрной жижей сразу как в рот возьмёт.
В дом же, ясно, несчастная мать Иву второй раз нипочём бы не пустила. Особливо ежели та стала бы убеждать, что может вылечить кузнеца. Ну как отравит, ведьма?
Тогда девка решилась на хитрость. Пока Луг ещё не воротился с поля (а возвращался он с каждым днём всё позднее, а иной раз ещё и нетрезвый), она сбегала забрать из общего стада Рябинку. Козочка упиралась, не желая покидать подружек раньше времени, так что пришлось её погонять по холму под одобрительный смех молодого пастушка.
— За рога её, за рога! — советовал паренёк, хватаясь за животик.
Рябинка оскорбилась (ну как и впрямь её поволокут, как бодливого козла?!) и развернулась к парню, угрожающе наклонив голову. Ива, в свою очередь, не упустила веселья:
— Ату его!
И Рябинка, получив дозволение, нацелилась рогами в зад пустомеле.
А Иве только того и надо! Нет лучше способа отвлечь пастуха, чем упрямая козочка!
Она вынула из кармана передника пучок неприметной травки. Доброй травки, вкусной! Три ближайших козы заинтересованно потянулись к жёлтым стебелькам, но, почуяв запах зеленоволосой девки, почему-то шарахнулись. Да и угощать их Ива не собиралась: хозяева за такой гостинец не поблагодарили бы, ведь звери, пожевав соловьиного цвета, становились дурные. Скакали малыми козлятами, блеяли без умолку да ни в какую не желали на ночь запираться в хлеву.
Пастухам строго-настрого наказывалось обходить стороной западные склоны, где особенно хорошо росла соловень-трава. Стада же, напротив, рвались к медовой поросли, как коты к сливкам.
— Ме-е-ека, мека! — Ива бочком приблизилась к чёрной смирной козочке. — Мека! Ходи! Что дам…
Рогатая мотала головой и грозила рогами: уж очень странно, недобро пахла девка. Но всё ж соизволила принять подношение — сторониться чужаков она не привыкла. Да и какой же Ива чужак? Столько месяцев об руку с хозяином-кузнецом ходила!
К закату травка войдёт в силу — вот будет Прине забота! Осоловевшую животину не поймаешь, верёвку на шею не накинешь. Придётся постараться…
Шутка удалась на славу!
Когда пришёл час разбирать питомцев, на ругань Прины сбежались едва ли не все Клюквинки.
— Сказано же было тебе, остолопу, к западным склонам не ходить! — Женщина колотила бедного пастушка, а тот знай оправдывался. — Куда смотрел, дурень?!
— Да я смотрел… Небось случайно схватила по дороге… Да и не околела ваша коза, к утру отойдёт!
— Ты у меня первый отойдёшь! На тот свет!
Ива слушать спор не стала. Её ждало иное дело. Проверила, на месте ли болотный корень, и шмыгнула в калитку кузнецова дома, пока все отвлеклись.
Наперво, в нос ударил запах. В трясине болотный дух и то слабже! Когда же глаза вновь стали зрячими и различили в темноте избы силуэты, Иве и вовсе поплохело.
Кузнец, красавец и силач, о котором каждая девка хоть раз а вздохнула, лежал запелёнатый точно младенец. Там, где меж тряпицами виднелась кожа, чернели язвы. Руки его покоились поверх одеяла, а ниже пояса Бран был закутан, но Ива почему-то знала: там-то самая болезнь! Тем местом, которое причинило ей нестерпимую боль, кузнец страдает всего горше. Глядеть она, конечно, не стала — невмоготу.
— Матушка?
— Нет, Бран. Это я.
Ива приблизилась. Теперь уж нечего бояться — кузнец головы повернуть не в силах, не то что напасть. Он и говорил с трудом. Сипло, с бульканьем в груди. А когда открывал рот, меж губ сочилось чёрное. Тёмные пятна въелись и под носом. Их раз за разом утирали, но они проступали опять.
Не зная, что молвить, девушка спросила:
— Живой?
— Матушка, где ты? — Бран слепо пялился в потолок и, кажется, вовсе не слышал, что у него спросили.
— Нет, Бран, это…
Ива шмыгнула носом и вдруг кинулась на колени у его постели. Сжала двумя руками некогда широкую и полную силы ладонь и заплакала.
— Прости меня… Прости, Бран! Не желала я тебе такой участи! Лучше б стерпела, смолчала… Прости!
Услышал ли он её? Понимал ли вообще, что ещё находится на этом свете или частью рассудка уже шагнул за Огненные врата?
Ива кончила причитать. Следовало делать то, за чем явилась, а не слёзы лить. Она утёрлась рукавом и достала цветок. Тот казался свечой в темноте и воистину мерцал алым огоньком.
Много врак люди сказывали про болотный корень. И где рос, и как выглядел, и от чего лечил… Об одном сказители умалчивали: как именно цветок использовать. Потому лекарка доверилась чутью.
Она надавила на щёки Брана, чтобы тот распахнул рот, а как только меж губ полилась смоляная грязь, впихнула в них цветок целиком.
Бран закашлялся, норовя выплюнуть лекарство, грязь брызнула во все стороны. Ива было испугалась, хотела помочь кузнецу сесть да подставить плошку… Но сцепила зубы и двумя руками зажала ему рот. Без лекарства кузнец умрёт так и эдак, а с ним всё же может спастись.
— Терпи! Терпи, миленький! — засюсюкала она. — Сейчас полегчает!
— Ма… ма-ма… Ма… кх… кх…
Ива держала его, и сама удивлялась, насколько слаб стал кузнец. Не осталось в нём страшной силы, теперь вся власть была у девки. Хочет — задушит, хочет — умереть даст. Ива аж ужаснулась таким недобрым мыслям!
Меж её пальцев сначала сочилось чёрное, потом сменилось красным. Помстилось — кровь, но кровь гуще да темнее, а эти струи были светлыми, ещё и теряли цвет с каждым ударом сердца. Наконец стало ясно, что изо рта Брана течёт самая обычная слюна. Когда Ива отпустила его, парень запрокинул голову и тяжело дышал, но бульканья в его груди уже не было слышно.
Ива поднялась с колен, посмотрела свысока на кузнеца и произнесла:
— Я прощаю тебя, Бран. Ты сотворил страшное и ты за это поплатился. Но я не желаю тебе зла и прощаю.
Услышал ли он её, осознал ли слова, Иве было уже всё равно. Она произнесла их для себя. И ушла, боле не оглядываясь.
Повезло: Прина всё ещё носилась по Клюквинкам за неуловимой козочкой, а следом за ней бегали, улюлюкая, счастливые детишки. За таким развлечением никто и не заметил бы, как чужой двор покидает хрупкая невысокая девушка.
Но… заметили.
Аккурат в калитке Ива столкнулась с Еней. Нескладёха негромко вскрикнула от испуга и потупилась.
Сутулая, неровно загорелая, с тонкими косичками и рыжими пятнами на щеках… Еня была на диво дурна, но в тот миг смотрелась облезлой кошкой, выслеживающей мышь. Охотница, — не жертва. Однако, врезавшись в Иву, тут же растеряла всю грацию, съёжилась и уставилась на лапти.
— А я тут… — замямлила она, быстро подняла и опять перевела взгляд вниз. — Я гляжу — ты… Дай, думаю, подойду…
Ива украдкой перевела дух: не поняла нескладёха, что она вышла из кузнецова дома. Просто увидела в толпе.
— Здравствуй, Еня, — улыбнулась она.
Совсем недавно все одногодки Клюквинок слыли подружками. Не так много в селении народу, чтобы ходить особняком, в компании всяко веселее. Это теперь девицы раздружились с Ивой. Кому родичи не велели, а кто и сам докумекал, что от зеленоволосой жди беды.
Еня же одна из немногих не начала косо смотреть на бывшую товарку. Нет, вечерами она больше к ней не захаживала да похвастаться обновкой не прибегала, но и пальцем почём зря не тыкала. Вот и теперь порадовала:
— Пойдём на засядки?
Кто ж не любит засядки?! Летними вечерами, когда дела сделаны, а молодая удаль просится на волю, девушки частенько собирались вместе. Песни попеть, сердечные думы обсудить, погрызть сладких орехов. Не совсем уж бездельничали, конечно: кто кудель с собой приносил, кто вышивку. За занятной беседой любая работа спорится!
— С радостью бы, — ответила Ива. — Да кто ж меня примет? Погонят.
Она говорила как бы насмешливо, но сердце сжималось от тоски. Неужто ей взаправду теперь не подхватывать заунывную мелодию, не шутить с красавицей Салой, не примерять убранство из дорогой шкатулки, нарочно принесённой зажиточной дочкой харчевника?
— Не погонят, — твёрдо сказала Еня и вдруг похорошела: уж и глаза косили самую чуточку, и косички встопорщились по-боевому. — Я вступлюсь. Ты одна среди нас за себя постояла. Прежде… — Нескладёха запнулась, но договорила: — С кем чего не случалось, все помалкивали. А надо было как ты. Мы все так порешили. Приходи. Коли не брезгуешь…
Что же, Ива даже Брана простила, чего уж зло держать на напуганных девок? Она и сама, небось, стала бы злословить, коли у кого другого косы стали как мох. Наверное…
— Приду, — пообещала Ива и ухмыльнулась краем рта. — Только потом помните, что сами позвали.
* * *
Ну что же, коли девки всем миром решили Иву позвать на засядки, отказывать негоже. Одна беда: Ива знать не знала, пригласили ли её, чтобы боле не враждовать, или чтобы понасмехаться. А потому решила не трусить и явиться, но явиться так, чтобы сразу ясно: она тут не виниться, не прощения просить. Как равная!
Волосы она расчесала особенно тщательно и на этот раз не стала прятать под платком. Напротив, распустила и разложила по плечам, а на лоб надела очелье с красными каменьями. Конечно, то было не настоящее драгоценное убранство, а всего-навсего крашеная смола. Но алые ягоды на зелёных локонах, как бруснику на болоте, всяко несла с гордостью.
Надела синий сарафан, в котором вышла на сватовство. Без знаков рода и узоров: как полагается сговорённой, но ещё не ушедшей в род мужа невесте. Все знайте, Ива не стыдится суженого!
Ещё и с собой взяла рубаху, которую мастерила для Хозяина болота. Спросит кто, чем занята, а Ива покажет: вышивку для милого творю. Да…
Так и пришла. Гордая, с ровной спиной, зыркающая соколицей: ну, кто первый выскажется?
Девки сидели у двора Салы. Кто на скамье под раскидистой берёзой, кто чурбачок подкатил для удобства, кто прямо на земле. Сидела и Еня, опираясь спиной на ствол. Она первой подскочила навстречу Иве.
— Ивушка! Подруженька!
Сердечно обняла да расцеловала в обе щёки. Остальные покамест помалкивали.
— Здравствуй, Еня. И вам, девоньки, не хворать.
Те переглянулись. Вроде и зла держать на Иву не за что: сам божий суд её оправдал, а вроде и потесниться боязно.
Выручила нескладёха.
— Мы, подруженьки, с вами так вчера порешили: кабы все, как Ива, не боялись родичам перечить, жили бы счастливее. И ты, Сала, сговорённой за нелюбимого не была бы. И разом согласились, что зла держать на неё не за что.
Сала досадливо дёрнула шитьё, принесённое на посиделки, и отвечать не стала. По осени её собирались выдать замуж за сына мясника, и она всё чаще вспоминала Иву с завистью, а не со злобой.
Близняшки Лаша и Шаша обменялись шепоточками и подвинулись на скамье — одна вправо, другая влево.
— Садись, Ивушка.
А вот дочка харчевника Хоря брезгливо сморщила носик:
— С чего это мы мавку пускаем? А ежели она лихо на себе принесла? Тебе, Еня, никто права гостей звать не давал!
Нескладёха покраснела и закусила ноготь — она вечно сгрызала их под самый корень, когда волновалась.
Но тут уж не смолчала сама Ива.
— Не припомню, чтобы мы тебя, Хоря, гнали с вечёрок, когда ты у Салы бисерный пояс стащила. Простили, да боле не вспоминали о дурном. Али ты до сих пор на Еню зло держишь за то, что она тот пояс на тебе опознала?
— И то верно, — поддержала Лаша, — тебе б помалкивать лучше! А не нравится что, сама уйти всегда можешь.
Хоря фыркнула и отвернулась к маленькой сестрёнке. Спорить она прекратила, но и восвояси не убралась.
Всё ж главное слово оставалось за Салой — её ведь двор.
— Волосы у тебя зелены… — нехотя выдавила она.
— Ну зелены, — Ива тряхнула головой, локоны переливались в свете уходящего солнца оттенками изумрудов.
— Не по-человечески это. Не к добру!
— А по-человечески в меня пальцами тыкать да в реку скидывать?
Хоря почему-то укололась спицей и вскрикнула.
Ива продолжила:
— Вот что, подруженьки. Я своего суженого не стыжусь. Он меня отметил, он мои волосы зеленью лесной окрасил. Так тому, значит, и быть. А как он за мной явится, я с ним в болото уйду, коли пожелает. Так уж у нас в семье заведено: мы от своих обещаний не отступаемся.
— А ежели ему одной жены мало будет? — нахмурилась Сала.
Иве вспомнился Аир. Весь: с ядовитой ухмылкой, насмешками и самодовольным надменным видом. Она честно ответила:
— Ему, по-моему, и одной-то много…
Девки рассмеялись. А что лучше помогает затушить пламена спора, как не смех?
Когда хохот утих, Шаша попросила:
— Покажи вышивку!
Пришлось сесть между близняшками и развернуть рубаху. И не без гордости Ива это сделала, потому что едва намеченный узор уже выглядел затейливой картинкой: синяя нить переплеталась с красной, оживляя на ткани маленькую лягушку — знак рода Ивы — в зарослях болотного аира. И не просто так она сидела в траве, а словно бы пряталась за крепким забором: никто не достанет, никто не обидит.
Узор едва начал свой бег по подолу. Ему ещё предстояло спуститься по плечу к краю рукава и захлестнуть ворот. Непростая это будет работа, но такая, какую и впрямь не стыдно преподнести в дар Господину топей.
Прежде Ива мастерицей не слыла. Умела, конечно, как всякая девка, и шить и прясть, но так, чтобы товарки друг у друга вырывали поделку да ахали, восхищаясь, — нет. Но тут уж постаралась на славу. Так, что обиды да сплетни разом забылись.
И будто бы и не было этих нескольких седмиц. Словно и урожайная ночь не случилась. Снова сидели они рядом, шутя и подкалывая друг дружку, снова затягивали песни, снова Сала украдкой стащила с кухни кулёк с орехами в меду. И берёза, та самая, шуршала совсем как прежде, и комары присасывались к шее, и хрюшки обиженно ворчали в хлеву от духоты.
Не было бед да горестей! Одна сказка, рассказанная старой Алией подружкам.
— А давайте на суженого гадать!
Еня тянула грустную песню о девке, доверившейся не тому парню. Он соблазнил её, обещав жениться, а после отрёкся от слов. Все заслушались, поэтому не сразу ответили заскучавшей Хоре.
— Говорю, давайте на суженого гадать! — повторила та. — А то тоска… хе-хе… зелёная!
Еня смутилась и украдкой вытерла нос. Обыкновенно она не пела, а тут оказалось, что голос — заслушаешься. Видно, создавая её, боги так перетрудились с талантом, что на красоту уж сил не осталось.
— Отчего бы и не погадать, — согласились близняшки.
Им, конечно, всего интереснее было спросить у нечистой силы, кого судьба приведёт в мужья. Они-то покамест об руку ни с кем не ходили, сватов не принимали. Младшая сестрёнка Хори тоже поддержала: она вообще не привыкла спорить со старшенькой.
— Отчего бы и не погадать. — Сала расправила складки понёвы. — У меня и зеркальце было…
И верно, отчего не погадать? Всякая девка мечтает заглянуть в неведомое: за того ли выдадут, с кем миловалась? А может и вовсе явится незнакомец в богатом платье да заберёт в неведомые края…
Не раз и не два подружки собирались в круг у глядящего в небо зеркальца, теплили свечку да ждали, когда неясные отблески сложатся в образ. Сели и в этот раз.
Клюквинская темень — всем теменям темень. Разве что окошки горят в избах, да и то не везде. Девушки утвердили чурбачок, положили на него зеркальце. В том сразу утонули яркие звёзды, как в маленьком лесном озерце.
Сала сбегала в дом за свечой и лучинкой, бережно подожгла фитилёк, прикрывая его чашечкой ладони.
— Я первая! — Хоря требовательно протянула руку за свечкой, но, стоило её коснуться, пламя тут же угасло.
Подружки уселись теснее, чтобы новый порыв ветра не помешал развлечению. Подпалили фителёк вдругорядь. И снова, едва Хоря склонилась над гладкой поверхностью, шаловливый ветер проскользнул у неё под локтем и задул огонёк.
И в третий раз так же.
— Тьфу! Детские игры!
Больше Хоря свечку не трогала.
— Еня, давай ты!
Близняшки передали огарок нескладёхе, но та заупрямилась:
— Не надо мне такого счастья… Суженый… Враки всё!
— Давно ли ты гаданиям верить перестала? — удивились сестрички.
— Гаданиям верю, а вот в суженого и любовь до Огненных врат — нет уж!
Еня посмотрела в сторону, но все приметили, что глаза у неё заблестели.
— Тогда я.
Сала придвинулась к зеркальцу, поднесла к нему свечку. Все затаили дыхание, всматриваясь: дрогнет ли рыжий язычок? Сложится ли в узор дымная нить? И, самое главное, кто будет держать свечу на той стороне, в зеркальном отражении?
Сала не сомневалась, что это будет сын мясника. Толстый прыщавый парнишка, вот уже который год посматривающий на первую красавицу Клюквинок по-свойски. К чему стараться да завоёвывать её расположение, коли отцы давно сговорились о свадьбе?
— Ну, видишь что?
Близняшки нетерпеливо теребили тесёмки рубашек, Еня грызла ноготь, Хоря завистливо пыхтела, а её маленькая сестрёнка затаила дыхание — для неё это гадание было первым.
— Тш-ш-ш! — шикнула на них Сала. — Никого я там…
И осеклась. Потому что в зеркальце, отражающем её ладошку с огоньком, словно бы мелькнул кто-то ещё.
«Мышь летучая, не иначе», — подумалось Сале. Однако всматриваться она начала ещё внимательнее, до расплывающихся перед глазами кругов.
А когда решила, что и впрямь почудилось, поняла, что её руку в зеркале заботливо придерживает другая — большая и уверенная.
Ясно, что никто из подруг руки Салы не трогал. Да она и так понимала, что сжимает свечу одна. Но в отражении отчётливо видела ладонь, локоть и плечо. И… чувствовала, что та рука взаправду существует.
— Ну что там?
— Сказывай!
— Явился?
Подружки теснились, стараясь заглянуть в волшебное око, но при этом не потревожить видение и не отразиться на его поверхности: влезешь в чужое гадание, навек застрянешь меж мирами!
Сала с трудом разлепила губы.
— Не… Не вижу…
Существующая покамест только в зеркале рука с золотым кольцом на персте нежно погладила девичью ладошку. И Сала, наяву ощутившая это касание, вздрогнула, поскорее задула свечу и перевернула зеркальце.
— Огради Род! Огради Род! Огради Род! — повторила она ритуальные слова, крепкие против всякого зла. Забудешь произнести их, засмотришься на суженого, и нечисть, принявшая его облик, утащит к себе. Об одном Сала тут же пожалела: что так и не успела рассмотреть лица…
— Ну?
— Красавец?
— Какой, какой? Сказывай!
Украдкой переведя дыхание, Сала улыбнулась, и губы её дрожали.
— Тень видала. И всяко она была не такой толстой, как сын мясника!
Согласный девичий смех мигом спугнул морок. Красавица уж и сама поверила, что виденное в зеркале — лишь игра света.
Шаша вырвала у неё огарок и протянула Иве.
— Теперь ты! Твой-то суженый и так из нечисти, небось сразу явится!
— Может, и мы его разглядим! Увидим, красавец ли! А то вдруг Хозяин болота лучше всех наших деревенских? Мы бы тогда сами первые к нему побежали проситься в невесты! — поддержала Лаша.
Ива вспомнила, каким явился к ней Господин топей.
«Нет, такого злому врагу не пожелаешь, не то что подружкам», — подумала она, но вслух ничего не сказала.
Она подпалила фитилёк, и тот сразу весело разгорелся. Чего бы тут страшиться? Сколько раз девка вглядывалась на засядках в зеркальную поверхность, и всё мстилось, — видит Брана. Теперь уж понимала, что вовсе то не он был…
Золотой огонёк сиял ярче звёзд в чёрном омуте стекла. Он то колебался, уменьшаясь, то трещал почти костром. Ива глядела на него и глядела, и всё вокруг — похрюкивание поросят в хлеву, хихиканье товарок, ветер, перебирающий ветви берёзы, — всё вдруг перестало существовать.
Остался только чёрный омут и огонь, виденный будто бы сквозь толщу воды. Он сиял ярче звёзд и двигался туда-сюда, как живой.
Матушка, отчего вдруг стало так холодно?!
Ломит виски и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжёлое, чёрное, и оно не даёт подняться.
Звёзды… Звёзды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме.
Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и давит гробовым камнем.
Вода. Чёрная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет лёгкие.
- Пустите!
А чёрная вода, густая грязная жижа ползёт внутрь змеями.
- Пустите!
Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, кости поломаны. Тьма наступает и давит, душит, заполняет всё существо и льётся в нутро.
- Пустите!
Огонь говорит, как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя опустился ли ко дну утопленник?
- Неужто не подох? Выволочь?
- Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!
- Пустите!
Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется.
Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.
Оно жрёт медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться.
Оно размеренно глотает окровавленное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.
- Помогите…
Незачем просить. Никто не отзовётся.
Огонь захлёбывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело.
А болото жрёт. Оно будет жрать ещё очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своём чёрном соке, растворять в страхе и беспомощности.
Осталось только болото. Чёрное и холодное. И никого вокруг.
Только болото… и месть.
— Ива! Ива! Ивушка!!!
Девушку трясли за плечи, но она всё не приходила в себя. Бледная, точно и впрямь мавка. Алые каменья в очелье переливались рудою, ловя отблески затухающей, уроненной наземь свечи.
Кто-то догадался сбегать за водой, побрызгал. Ударил Иву по щекам.
— Ивушка! Подруженька!
Когда она наконец открыла глаза, никто не звал её мавкой. И в том, что водится с нечистой силой, не обвинял. Обычная девка — напуганная и растерянная. И нечистый дух, принявший облик суженого, едва не утащил её в зеркало, как сделал бы с любой другой, кто вовремя не призвал Рода.
Зеркало таращилось в небо располосованным трещинами оком. Оно уже ничего не отражало. Поверхность заволокло зелёной дымкой, но этого никто не увидел, ибо после случившегося никто не решился бы посмотреть. На него набросили тряпицу, а опосля кинут в Ключинку, дабы течение унесло зло как можно дальше от деревни. А спросит строгий отец, куда дела подарок, Сала молвит: потеряла. И ничуть не обозлится, когда строгий батюшка заречётся дарить ей что-либо. Красавица только порадуется, что сама нечисти не приглянулась.
Лаша и Шаша, да и младшая сестренка Хори больше никогда не гадали на зеркалах.