Глава 11

Глава 11. То, что мое по праву

Самолет приземляется в Лондоне. Я выхожу на трап, и сырой, промозглый воздух ударяет в лицо, отрезвляя после многочасового полета в аду собственного горя. Всю дорогу я молчала, отвернувшись к иллюминатору, а он не пытался заговорить. Только его рука так и осталась лежать на подлокотнике рядом с моим локтем, словно безмолвное напоминание о его власти.

У выхода из самолета нас ждет сюрприз. Вернее, сюрприз для меня. Из экономкласса выходит не меньше десятка крепких мужчин. Его люди. Я думала, мы летим одни. Какая наивность. Он привез с собой целую армию. Зачем? Словно готовится к войне. Но воевать больше не с кем. Мой отец умер. При этой мысли в горле снова встает комок, и я не могу дышать.

У входа в больницу я останавливаюсь и поворачиваюсь к Ибрагиму.

— Я хочу пойти одна, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. Я не хочу, чтобы он был свидетелем моего горя и встречи с мамой.

Он изучает мое лицо долгим, непроницаемым взглядом. Я жду отказа, приказа, но он неожиданно кивает.

— Хорошо. Но без глупостей, Алина. Мои люди будут повсюду. Не пытайся сделать что-то, о чем мы оба пожалеем.

Я ничего не отвечаю, просто поворачиваюсь и иду к стеклянным дверям. Внутри пахнет антисептиками. Я нахожу нужный кабинет. Доктор Эванс встречает меня.

— Мне очень жаль, мисс Алина, — говорит он мягко. — Ваш отец, Анзор, умер, так и не выйдя из комы. Мы сделали все, что могли.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Но есть и хорошие новости. Ваша мать очнулась несколько дней назад. Она еще очень слаба, но ее состояние стабильно. Она очень ждет вас.

Убитая горем, раздавленная, я иду по длинному коридору в палату. Мама. Она лежит на кровати, бледная, исхудавшая, но живая. Ее глаза закрыты. Я подхожу, и мое дыхание срывается в тихий всхлип. Она открывает глаза.

— Алина… дочка…

Мы обе плачем. Плачем о папе, о нашей разрушенной жизни, о потерянном времени. Мы обнимаемся, и я чувствую, какая она хрупкая.

— Как ты, милая? Где ты была все это время? — шепчет она, гладя меня по волосам. — И кто… кто тот человек, который звонил врачу? Он сказал, что он родственник… он занимался похоронами твоего отца.

Я замираю. Похоронами? Ибрагим. Он организовал похороны? Здесь, в чужой стране. В моей голове проносится вихрь мыслей. Как он его похоронил? С достоинством? По нашим обычаям? Боже, я должна все проверить.

Я не успеваю придумать ложь для матери о том, где я была и почему не приходила. Дверь в палату открывается, и на пороге появляется Ибрагим.

— Здравствуй, Лейла, — его голос звучит ровно и даже почти вежливо. — Узнаешь меня?

Мама смотрит на него, и ее лицо искажается от ужаса. Узнавание, страх, ненависть — все смешивается в ее взгляде. Она сжимает мою руку.

— Ибрагим… Что ты здесь делаешь? Ты… ты взял мою дочь в плен?

Его губы кривятся в усмешке.

— Я взял только то, что мое по праву. Ты ведь не забыла, что вы сделали с моей семьей, Лейла? Долг нужно платить.

— Хватит, пожалуйста, — умоляю я, вставая между ним и кроватью матери.

— Моя дочь здесь ни при чем! Она не виновата! — восклицает мама, и слезы снова катятся по ее щекам. Она смотрит на Ибрагима с отчаянием.

— Ты всего не знаешь, Ибрагим! Все было не так!

И тогда, плача, задыхаясь, она рассказывает. Рассказывает свою версию событий двадцатидвухлетней давности. О безумной, запретной любви к Анзору, простому парню. О том, как ее насильно хотели выдать замуж за Шамиля, брата Ибрагима, чтобы укрепить позиции клана. О тайных встречах с моим отцом. И о том, что случилось потом.

— Я забеременела от Анзора… — шепчет она, глядя в пустоту. — Шамиль узнал об этом перед самой свадьбой. Он был в ярости. Он сказал, что я опозорила его, опозорила оба наших рода. Он пришел ко мне ночью… с ножом. Он сказал, что вырежет плод моего греха вместе с моей жизнью… Анзор как-то почувствовал... Он ворвался… он пытался его остановить, умолял, но Шамиль был как безумный. Он бросился на меня… и Анзор… он защищал меня. И нашего нерожденного ребенка - Алину. Это была самооборона, Ибрагим! Он не убийца!

Тишина в палате становится оглушающей. Я стою, как громом пораженная. Ибрагим тоже. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас — маска потрясения. Значит, вот как все было. Мой отец убил, чтобы защитить свою любимую и своего ребенка. Меня то есть. Он сделал это, чтобы я родилась. И в каком-то страшном, извращенном смысле Ибрагим был прав. Я действительно несу ответственность за грехи своего рода. Мое существование — прямой результат той давней трагедии.

Лейла смотрит на Ибрагима, ее лицо мокрое от слез.

— Прости нас, Ибрагим… если можешь. Прости за боль, которую мы причинили. Но отпусти мою дочь. Она ни в чем не виновата. Возьми меня. Возьми меня в рабство, делай со мной что хочешь, но отпусти ее!

Ибрагим

Услышанное оглушает меня. Вся картина мира, которую я выстраивал с детства, рушится в одно мгновение. Вся моя жизнь была построена на истории о подлом предательстве. О том, как мой нареченный брат, Анзор, вероломно убил моего родного старшего брата, чтобы сбежать с его невестой. Я всегда представлял, как он всаживает нож в спину беззащитному, доверявшему ему Шамилю.

А теперь оказывается, что мой брат, моя гордость, хотел зарезать беременную женщину. Собственную невесту. Из-за уязвленной чести. А Анзор… он не нападал. Он защищал. Защищал свою любимую и свою нерожденную дочь. Алину.

Мне становится трудно дышать. Если бы Шамиль тогда совершил свой самосуд, Алины бы никогда не было. Она бы не родилась. Мы бы никогда не встретились. И не было бы этих ночей, этого странного, сводящего с ума чувства, когда она в моих объятиях. Эта мысль пронзает меня холодом. Мой брат хотел убить ее еще до рождения.

Лейла рыдает, умоляя меня, предлагая себя в рабство. И в этот момент Алина делает шаг вперед.

— Хватит, мама, — ее голос звучит удивительно твердо. Она кладет руку на плечо матери. — Это мой долг. И моя судьба. Я дала слово господину Ибрагиму. И я его сдержу.

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ни ненависти, ни страха. Только какая-то стальная решимость. Покорность судьбе. Она просит мать оставаться в Лондоне, лечиться, обещает, что с ней все будет хорошо. Эта сцена прощания, в которой она утешает собственную мать, проявляя невероятную силу воли, поражает меня до глубины души.

И впервые за все это время у меня проскальзывает мысль, которую я раньше гнал от себя, как ересь: она всего лишь молодая девушка. Она ни в чем не виновата. Она не выбирала своих родителей и обстоятельства своего рождения. Я всегда жил по закону: каждый в роду отвечает за весь свой род. Это было незыблемо. Но сейчас, глядя на нее, я понимаю, что готов простить ей грех ее отца. Готов простить ей все.

Я отмахиваюсь от этих мыслей. Нельзя показывать слабость. Я обращаюсь к Лейле, и мой голос снова звучит строго и властно.

— Я не отпущу Алину. Но можешь не волноваться. У нее будет хорошее положение в моем доме. Я считаю ваш долг уплаченным. Но она останется рядом со мной.

После больницы Алина тихо просит отвезти ее на могилу отца. Я выполняю ее просьбу. Мы стоим перед свежим холмиком земли на мусульманском кладбище на окраине Лондона. Все сделано по обычаям. Она удивлена. Я молчу. Она долго стоит, опустив голову, а я стою позади и просто смотрю на ее хрупкую фигуру, содрогающуюся от беззвучных рыданий. И чувствую, что образ «дочери убийцы» трескается и осыпается в моем сознании. Я вижу ее горе, ее силу, ее благородство.

Обратный перелет проходит в полном молчании. Я не могу отвести от нее глаз. Она смотрит в иллюминатор, но я знаю, что она ничего не видит. Она внутри своего горя. А я смотрю на нее и понимаю, что не могу ее отпустить. Никогда. Не как рабыню. Не как наложницу.

Когда мы приземляемся на нашей земле, я собираю в своем доме всех: мать, родственников, всю прислугу. Алина стоит рядом со мной, бледная, но спокойная. В зале воцаряется напряженная тишина. Все ждут, что я скажу.

— С этого дня, — произношу я громко и четко, чтобы слышал каждый, — все забывают, из какой семьи Алина. Все забывают о вражде наших родов.

Я делаю паузу, поворачиваюсь и беру ее холодную руку в свою. Она удивленно смотрит на меня.

— Потому что она станет моей женой.

Слова повисают в оглушительной тишине. Я слышу коллективный вздох ужаса. И боковым зрением вижу, как моя мать, пошатнувшись, медленно оседает на пол, теряя сознание.