Глава 10

Глава 10. Моя

Ибрагим

Я не знаю, куда все это катится. Наверное, в ту самую пропасть, от которой я пытался ее спасти в ночь побега... В моей голове царит хаос. Порядок, который я выстраивал годами, рушится, как карточный домик. Месть, долг, честь рода — все эти незыблемые, высеченные в граните понятия начинают тускнеть и расплываться. И виной тому — Алина.

Ни одна женщина не была в моей постели так часто. Ни одна не задерживалась в ней до утра. Обычно я утолял голод и выпроваживал их. Мне не нужна была их компания после. Мне нужно было одиночество. Но ее я не выгоняю. Я лежу рядом, слушаю ее дыхание, вдыхаю запах ее волос на подушке и чувствую странное, неуместное спокойствие.

А потом все становится еще хуже. Я начинаю с ней разговаривать. Не отдавать приказы, не бросать презрительные реплики. А именно разговаривать.

Этой ночью, после того как буря утихает, я лежу, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. Она лежит рядом, повернувшись ко мне спиной. Тихая, словно ее и нет. Но я чувствую ее тепло.

— Сколько тебе полных лет? — спрашиваю я, нарушая тишину.

Она вздрагивает, видимо, не ожидав вопроса. Медленно поворачивается ко мне. В полумраке ее глаза кажутся огромными темными озерами.

— Мне двадцать два…

— Когда твой день рождения?

— Девятнадцатого февраля.

Цифры мгновенно складываются в моей голове. Девятнадцатое сентября. Я помню дату побега Анзора и Лейлы. Значит, она родилась почти ровно через девять месяцев после этого. Они не ждали. Не было никакого периода скорби по моему убитому брату, не было страха перед возмездием. Они просто сбежали и начали жить своей счастливой жизнью, оставив за спиной руины моей семьи. В груди снова поднимается знакомая волна ярости. Но глядя на нее, на эту девушку, ярость почему-то гаснет, не успев разгореться.

— Ты училась? — я отгоняю от себя темные мысли.

— Да. На фотографа.

— Нравится фотографировать?

Она молчит мгновение.

— С тех пор как… как родители попали в аварию, я не брала в руки фотоаппарат. А раньше мы с ним не расставались.

Она говорит об этом так просто, но я слышу, как много в этих словах. Она говорит о мире, которого больше нет. Мире, который я у нее отнял. Я смотрю на нее, лежащую в моей постели, покорную, сломленную, и впервые чувствую не удовлетворение победителя, а укол чего-то похожего на вину. Это неприятное чувство.

Я хочу увидеть, как загорятся ее глаза от счастья. И я принимаю решение. Импульсивное, безрассудное, идиотское решение, которое идет вразрез со всем, что я должен делать.

— Я сделаю тебе подарок, — говорю я, и мой собственный голос кажется мне чужим. — Полетишь в Россию. Увидишь… родителей. Но только я полечу с тобой.

Ее реакция ошеломляет. Она замирает на долю секунды, а потом бросается мне на шею. Она обнимает меня. Крепко, отчаянно, как ребенок, которому вернули самую любимую игрушку. Она утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ее тело сотрясается от беззвучных рыданий. Это не слезы боли или унижения. Это слезы благодарности. Я неуклюже глажу ее по спине, по волосам, ощущая хрупкость ее тела в своих руках. Мне нравится чувствовать ее так близко.

Когда утром Алина уходит к себе, в мою спальню, как ураган, врывается мать. Я даже не оборачиваюсь. Я знаю эту ярость. Она обрушивается на меня с тех самых пор, как Алина перестала быть безымянной рабыней и стала моей наложницей.

— Зачем ты это делаешь, Ибрагим?! — ее голос звенит от гнева. — Ты спишь с ней! С дочерью убийцы! Ты забыл, кто ее отец?!

— Не забыл! — рявкаю я, резко поворачиваясь к ней. — Никогда не забуду. Но она…

Я замолкаю. Что «она»? Что я хочу сказать? Что она — не ее отец? Что она не виновата в грехах того, кто дал ей жизнь? Но кровь едина. Так нас учили. Я вздыхаю, проводя рукой по лицу. Я сам не знаю, что хочу сказать. Я запутался.

— Она заплатит свой долг, мама, — говорю я уже спокойнее, но твердо. — Не волнуйся.

Мать смотрит на меня долгим, испытующим взглядом. Она видит мою растерянность, и это пугает ее.

— Ты играешь с огнем, сын. Эта девка отравит твою душу, как ее отец отравил жизнь нашего дома. Помни о Саре. Помни о своем долге.

Она уходит, оставляя меня одного с моими мыслями.

Алина

Это так странно. Я сижу в кресле частного самолета, и все вокруг кажется сном. Сюрреалистичным, неправдоподобным. На мне мои собственные вещи — джинсы и простая футболка. Вещи, которые Ибрагим вернул мне вчера вечером. Я думала, они так и сгнили в багажнике той арендованной машины, на которой я пыталась сбежать. Оказывается, он забрал их. Эта простая деталь почему-то трогает меня до глубины души. Надеть свою одежду после нескольких месяцев в бесформенных платьях служанки и чужом шелке — это как вернуть себе крошечный кусочек себя.

Я лечу с непокрытой головой. Ветер из системы вентиляции треплет мои волосы, и это ощущение свободы пьянит. А рядом, в соседнем кресле, сидит Ибрагим. Он одет не в свой традиционный костюм, а в обычную дорогую европейскую одежду. Он выглядит… иначе. Будто не мой всесильный пленитель, а просто мужчина, летящий по своим делам. Мы не разговариваем. Но тишина не давит. Она наполнена ожиданием.

Я счастлива. Несмотря ни на что. Несмотря на то, кто он и что он со мной сделал. Я лечу к родителям. Я скоро увижу их. Я смогу обнять маму, взять папу за руку. Радость переполняет меня, она заставляет забыть обо всем плохом.

На середине полета он поворачивается ко мне. Его лицо серьезно. Он кладет свою тяжелую теплую руку поверх моей ладони, лежащей на подлокотнике. От его прикосновения я вздрагиваю.

— Алина, ты должна быть готова.

Мое сердце замирает.

— Я разговаривал с врачом, — продолжает он ровным, бесцветным голосом. — Твой отец… он умер.

Слова доходят до меня не сразу. Умер. Папа умер? Нет! Нет, это какая-то ошибка.

— Но, — он чуть сжимает мою руку, — есть и хорошая новость. Твоя мать пришла в себя. Она в сознании.

Мир сужается до одной точки. Папы больше нет. Его больше никогда не будет. А я даже не знала. Я была здесь, в клетке, спала с его врагом, пока он умирал. Слезы обжигают глаза, и я больше не могу их сдерживать. Я реву. Беззвучно, у меня нет сил даже на всхлипы. Просто слезы текут и текут по щекам, падая на его руку, на наши сцепленные пальцы.

— Когда? — шепчу я, задыхаясь. — Когда ты узнал?

Он молчит несколько секунд. Я вижу, как напрягся его профиль.

— Неделю назад.

Неделю. Целую неделю он знал. Он знал, что мой отец умер. И он молчал. Он держал меня в неведении, позволял надеяться. Он спал со мной, зная это. Он слушал, как я умоляла его дать мне увидеться с ними, зная, что одного из них уже нет?

— И ты… ты ничего мне не сказал? — мой шепот переходит в сдавленный крик. — Я не была на его похоронах?! Я даже не попрощалась с ним!

Я отдергиваю свою руку, как от огня. Я смотрю на него, и во мне закипает ненависть, черная, как ночь. Вся моя недавняя благодарность, вся эта хрупкая надежда — все сгорело дотла.

Ибрагим молчит. Он даже не пытается меня успокоить. Он просто сидит и смотрит прямо перед собой, и его лицо снова превращается в каменную маску, которую я так хорошо знаю. Он дал и тут же отнял. Показал свет и снова погрузил меня во тьму. Это тоже часть его мести. И самая жестокая из всех.