Глава 9

Глава 9. Рассвет

Алина

Через две недели

Рассвет — это самое страшное время. Это время, когда тепло его тела покидает постель, а реальность возвращается с ледяной неумолимостью. Я лежу в шелках, на которых еще остался его запах, и слушаю, как за дверью начинается жизнь дома. Скоро придет служанка, принесет мне завтрак, а потом я должна буду вернуться к своей работе. К ведрам, тряпкам и золе.

Дни превращаются в странный, разорванный ритуал. Ночью я — его вещь, его наложница, женщина, чье тело он изучает с неутолимым голодом. Днем я — рабыня. Эта двойственность разрывает меня на части. Но кое-что изменилось. Когда я выхожу из крыла, где расположены его покои, и спускаюсь на кухню, на меня больше не смотрят с презрением. Служанки опускают глаза, расступаются передо мной. Сакинат больше не кричит. Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором смешаны ненависть и… что-то похожее на смирение. Она будто видит на мне тень своего сына, и это заставляет ее молчать. Пощечин больше нет. Унижений стало меньше. Но работа остается такой же тяжелой.

Я тру полы, а в голове стучит одна мысль: родители. Они живы. Он держит их жизни в своих руках. Эта мысль — мой якорь и моя пытка. Она не дает мне сломаться, не дает погрузиться в пучину отчаяния. Она же и заставляет меня каждую ночь идти в его постель.

Ибрагим не говорит со мной о чувствах. Он вообще почти не говорит. Ночи с ним — это шторм, ураган, где нет места словам. Он хочет сломать меня, я это знаю. Не физически — он ни разу не причинил мне настоящей боли, не ударил. Он ломает меня через ласку. Он заставляет мое тело предавать мой разум. Он — опытный, искушенный любовник, и он знает, как зажечь во мне огонь, которого я сама в себе стыжусь. Я ненавижу его за это знание. И ненавижу себя за то, что откликаюсь. Когда его руки и губы заставляют меня забыть обо всем, я почти верю, что это не месть. Но потом наступает утро, и я снова остаюсь одна, опустошенная и грязная в собственных глазах.

Проходит несколько недель этой новой, странной жизни. Однажды днем, когда я мою зеркала в гостиной, ко мне подходит охранник.

— Хозяин зовет тебя в кабинет.

Сердце ухает куда-то вниз. Я вытираю руки о фартук и иду, готовясь к худшему. Может, он устал от меня? Может, его невеста что-то узнала?

Ибрагим сидит за столом, перебирая бумаги. Он поднимает на меня холодный взгляд и кивает на стул. Я сажусь на самый краешек.

— С сегодняшнего дня ты больше не будешь работать. Ни на кухне, ни где-либо еще в доме.

Я замираю. Это ловушка?

— Что же я буду делать? — спрашиваю я шепотом.

— Отдыхать, — бросает он, возвращаясь к своим бумагам. — Будешь ждать меня в своей комнате.

И в этот момент я понимаю: это мой шанс. Единственный. Я так долго ждала его, так долго репетировала в голове слова. Сейчас или никогда.

Я соскальзываю со стула. Мои колени с глухим стуком ударяются о твердый ковер перед его столом. Я слышу, как он резко перестает шуршать бумагами и поднимает голову. Я заставляю себя поднять на него глаза. Моя гордость, мой последний бастион, кричит внутри меня, но я затыкаю ей рот. На кону не моя гордость.

— Господин, — слово дается мне с трудом, оно царапает горло, как битое стекло. Я никогда не называла его так.

Он молчит, в его глазах вспыхивает удивление, смешанное с интересом. Он ждет.

— Я сделаю все, что вы скажете, — продолжаю я, и мой голос дрожит от подступающих слез. — Я буду послушной. Я буду вашей… игрушкой, вашей рабыней, кем угодно. Я больше никогда не попытаюсь сбежать. Я прошу лишь об одном. Об одной милости.

Я делаю судорожный вдох.

— Мои родители… Пожалуйста, дайте мне возможность увидеть их. Один раз. Узнать, что с ними все в порядке. Я умоляю вас.

Слезы все-таки срываются и катятся по щекам. Я не вытираю их. Я смотрю на него, позволяя ему видеть все мое отчаяние, всю мою боль. И впервые… впервые я вижу, как лед в его глазах дает трещину. Всего на мгновение. Непроницаемая маска безразличия дрогнула. Там, в глубине темных зрачков, промелькнуло что-то живое. Не жалость, нет. Скорее, удивление от силы моего отчаяния. Он увидел не рабыню, а дочь, готовую на все ради своих родителей. Я чувствую это. Я вижу эту перемену.

Он долго молчит, изучая мое лицо. Затем он медленно откидывается в кресле.

— Будешь такой покорной еще неделю, — наконец произносит он ровным голосом, в котором снова звенит сталь. — Будешь делать все, что я скажу. Тогда и поговорим о твоей просьбе. А теперь иди.

Это не «да». Но это и не «нет». Это надежда. Крошечная, хрупкая, но она есть.

Я поднимаюсь с колен и, не говоря ни слова, выхожу из кабинета.

Вечером я иду к нему сама. Без охранников, без принуждения. Я иду с одной-единственной целью — пройти его испытание.

Когда я вхожу в его спальню, он стоит у окна, глядя в темноту. Он поворачивается ко мне.

— Я ждал, — просто говорит он.

Я не отвечаю. Я молча подхожу к кровати и, не дожидаясь его приказа, начинаю сама снимать с себя платье. Я делаю это медленно, под его пристальным взглядом. Затем я поворачиваюсь к нему.

— Что вы хотите, господин?

Он усмехается, подходит ближе.

— Станцуй для меня.

Я никогда в жизни не танцевала. Тем более голая. Но я подчиняюсь. Я начинаю двигаться — неуклюже, скованно. Это не танец, это пародия. Но я стараюсь. Я закрываю глаза и просто двигаюсь под тишину комнаты, чувствуя себя невероятно глупо и униженно. Но я вспоминаю его обещание. И продолжаю.

Когда я останавливаюсь, запыхавшись, он стоит совсем рядом.

— А теперь иди сюда.

Он садится на край кровати. И указывает взглядом вниз. На свой орган. Я понимаю, чего он хочет. Меня бросает в жар.

— Целуй.

Я опускаюсь перед ним на колени. Это кажется мне грязным. Но я заставляю себя. Я целую его там, где он говорит. Там, где я никогда не целовала никого. И с каждым движением я чувствую, как у меня. Усамой между ног становится влажно… Странно. Мне что, это нравится?

Я не чувствую себя униженной, лаская его член. И это самое страшное. Я чувствую себя…живой. Боже, что он со мной делает? Это синдром жертвы? Я боюсь. Я боюсь не его, я боюсь себя. Я боюсь, что в один из дней я влюбиться в своего мучителя.

Ибрагим красив. Жесток, но красив. И временами… нежен. Но я не имею права об этом думать. Он скоро женится. На другой. Чистой, правильной. А меня он вышвырнет, как надоевшую игрушку. Я не должна забывать, кто я. Я — пленница. Временная его наложница.

Он поднимает меня с колен, бросает на постель. Этой ночью он другой. В его движениях меньше ярости и больше… обладания. Он не просто берет, он будто клеймит меня, делает своей. И я, верная своему обещанию быть покорной, отвечаю ему. Я больше не борюсь, даже мысленно. Я просто отдаюсь потоку ощущений, который он во мне вызывает.

И в тот момент, когда реальность рассыпается на миллион сверкающих осколков, когда меня переполняет наслаждение, он вдруг прижимает меня к себе, зарывается лицом в мои волосы и шепчет мне на ухо. Два слова. Негромко, но так отчетливо, что они пронзают меня насквозь.

— Моя сладкая.

Он говорит это нежно. Так, как говорят любимым. Эти слова совершенно не вяжутся с его образом, с нашей войной. У меня по спине бежит холод.