Глава 14

Глава 14. Леденящий страх

Ибрагим

Я возвращаюсь домой поздно. Весь день провел на встречах, решая проблемы, которые сам себе создал, женившись на Алине. Разорванная помолвка, недовольные старейшины, отчуждение в собственном роду — я разгребаю завалы, и меня это не слишком волнует. Мысли постоянно возвращаются к ней. К тому, как она улыбнулась, когда я подарил ей фотоаппарат. Я никогда раньше не видел ее улыбки. Настоящей, светлой, идущей изнутри. И эта улыбка стоит всех проблем в мире.

Когда я вхожу в дом, меня встречает странная, гнетущая тишина. Обычно в это время слышны голоса слуг, суета на кухне. Сейчас — пустота. Инстинкт, который никогда меня не подводил, кричит об опасности.

Я поднимаюсь на второй этаж, и тревога нарастает с каждым шагом. Дверь в нашу спальню приоткрыта. Я толкаю ее и замираю на пороге.

Алина лежит на кровати, свернувшись клубком. Ее трясет крупной дрожью, несмотря на то, что она укрыта несколькими одеялами. Лицо серо-белое, на лбу выступила испарина. Губы сухие, потрескавшиеся. Она что-то бормочет, но я не могу разобрать слов. Она в бреду.

Я подхожу к кровати, касаюсь ее лба. Он горит. Ее тело охвачено лихорадкой. И в этот момент я впервые в жизни испытываю леденящий душу страх. Животный, первобытный ужас, который сковывает внутренности и мешает дышать. Страх ее потерять. Я смотрю на ее безвольное, страдающее тело, и весь мой мир сужается до этой кровати, до ее прерывистого дыхания. Вся моя месть, вся моя гордость, вся моя власть — все это превращается в прах перед возможностью того, что ее не станет. Этот момент становится для меня поворотным. Я вдруг с оглушительной ясностью понимаю, что если она умрет, умру и я. Не физически, нет. Умрет что-то внутри меня, то единственное светлое, что появилось в моей жизни.

Я вылетаю из комнаты как ошпаренный.

— Хасан! — мой крик эхом разносится по пустому дому. — Где все?!

Мой помощник появляется из-за угла, его лицо испуганное.

— Господин…

— Где лекарь?! Немедленно привезти сюда старого Идриса! Живо!

Я не доверяю городским врачам и их таблеткам. Идрис лечил еще моего отца. Он знает травы, он видит то, что скрыто от других глаз.

Пока Хасан выполняет приказ, я возвращаюсь к Алине. Смачиваю полотенце холодной водой, протираю ее горящий лоб, шею. Она стонет во сне, пытается отстраниться.

— Папа… не надо… больно… — шепчет она.

Мое сердце сжимается. Она там, в своих кошмарах, а не рядом со мной.

Наконец приезжает Идрис. Седой как лунь, старик с пронзительными, мудрыми глазами. Он молча проходит к кровати. Долго осматривает Алину, прислушивается к ее дыханию, смотрит на язык, под веки.

— Яд, — говорит он тихо, но твердо. — Трава, которую здесь называют «волчьим сном». В малых дозах вызывает недомогание. В больших — останавливает сердце. Она, скорее всего, выпила его. Может, с чаем…

Яд. Это слово взрывается в моей голове. Это не болезнь. Это покушение. В моем доме. На мою жену.

Страх мгновенно сменяется яростью. Черной, всепоглощающей. Такой, какой я не испытывал никогда. Я смотрю на седого лекаря.

— Ты можешь ей помочь?

— Дам отвар. Он выведет яд. Несколько дней будет слаба, но жить будет. Всевышний милостив.

Он уходит готовить свое снадобье, а я выхожу из спальни. Теперь я знаю, что делать.

Я спускаюсь вниз, в главный зал.

— ВСЕ СЮДА! — мой голос гремит, как обвал в горах.

Через минуту передо мной, дрожа от страха, стоит вся прислуга. Все, кто был в доме. Мой взгляд проходит по каждому лицу. Я ищу.

— Кто сегодня давал чай моей жене?

Тишина. Все опускают глаза.

— Я СПРАШИВАЮ, КТО?! — реву я, и от моего крика, кажется, дребезжат стекла в окнах.

Одна из служанок, молоденькая девушка по имени Зара, делает шаг вперед и падает на колени, заливаясь слезами.

— Я, господин… Простите меня… я не хотела…

— Что ты ей подсыпала?

— Траву… — лепечет она, задыхаясь от рыданий. — Госпожа Сакинат сказала… она сказала, что это просто для успокоения… чтобы она лучше спала… Я не знала… клянусь, я не знала!

Сакинат. Моя мать. Я так и знал.

— Встань, — говорю я ледяным тоном.

Девушка поднимается, ее трясет. Мои люди, Хасан и еще двое, стоят поодаль, ожидая приказа.

— Десять плетей, — бросаю я Хасану. — Чтобы знала, что приказы в этом доме отдаю только я. И чтобы никто больше не смел выполнять приказы кого-либо другого, если они касаются моей жены.

Зара вскрикивает от ужаса. Ее уводят. Остальные слуги стоят белые как полотно.

— А теперь позовите мне мою мать, — говорю я тихо, и от этой тишины им, кажется, становится еще страшнее.

Сакинат входит в зал с высоко поднятой головой. На ее лице ни тени раскаяния. Только холодное, злобное торжество.

— Ты добилась своего? — спрашиваю я, подходя к ней вплотную.

— Я сделала то, что должна была. Чтобы защитить наш род от порчи.

— Ты пыталась убить мою жену. В моем доме.

— Эта девка не твоя жена! Она грязь!

Я замахиваюсь. Ладонь горит желанием ударить, стереть эту уродливую гримасу с ее лица. Но я останавливаю себя в последнем сантиметре. Она все-таки моя мать. Но милосердия больше не будет.

— Ты больше не будешь жить в этом доме, — говорю я ровно и отчетливо. — Завтра утром ты уедешь в наш старый дом в горах.

Ее лицо меняется. Уверенность сменяется недоверием, потом ужасом.

— Что?.. Ты… ты выгоняешь собственную мать? Из-за этой…

— Я предупреждал тебя. Теперь ты будешь жить там. У тебя будет все необходимое. Я буду тебя навещать. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Но жить рядом с Алиной, под одной крышей, ты не будешь. Никогда. Это мое последнее слово.

Я поворачиваюсь и ухожу, не слушая ее криков и проклятий, которые несутся мне в спину. Я возвращаюсь к Алине. Она все еще без сознания, но после отвара Идриса ее дыхание стало ровнее. Я сажусь в кресло у ее кровати. Я буду сидеть здесь всю ночь. И все последующие ночи. Пока она не откроет глаза. Я больше ни на секунду не оставлю ее беззащитной. Никогда.