Глава 15

Глава 15. Моя единственная жена

Алина

Я возвращаюсь в мир из вязкой, темной пелены. Первое, что я чувствую — это горечь во рту и запах каких-то трав. Второе — тяжесть на своей руке. Я с трудом размыкаю веки. Ресницы слиплись, и свет кажется невыносимо ярким.

Когда зрение, наконец, фокусируется, я вижу его. Ибрагим сидит в кресле у моей кровати и спит. Его голова откинута на спинку кресла, одна рука безвольно свисает вниз, а другая… другая лежит на моей. Он держит мою ладонь в своей, даже во сне.

Он выглядит ужасно уставшим. Под глазами залегли темные тени, борода стала больше... Он сейчас не похож на всемогущего, грозного властелина. Он похож на мужчину, измученного тревогой.

Воспоминания возвращаются обрывками. Боль в животе. Ледяная усмешка Сакинат. Тьма.

Я слабо шевелю пальцами, и он тут же просыпается. Его глаза мгновенно распахиваются, и в них плещется такая волна облегчения, что у меня перехватывает дыхание.

— Алина… — он подается вперед, его голос хриплый от сна и волнения. — Ты очнулась. Как ты себя чувствуешь?

— Пить, — это все, что я могу прошептать. Горло пересохло, будто наполнено песком.

Он тут же подхватывает с тумбочки стакан с водой и, приподняв мою голову, аккуратно подносит его к моим губам. Я делаю несколько жадных глотков.

Ибрагим не отходит от меня. Служанка (прежде незнакомая мне) приносит в спальню поднос, Ибрагим выхватывает его у нее из рук.

— Тебе нужно поесть. Ты очень слаба.

Он садится на край кровати и пытается меня кормить. С ложки. Это выглядит так странно и неуклюже, что мне хочется рассмеяться, но сил нет даже на это. Он, властный и суровый Ибрагим, который никогда не делал ничего подобного, сосредоточенно зачерпывает бульон, дует на ложку и осторожно подносит к моим губам, боясь обжечь. Капля падает на одеяло, и он недовольно хмурится.

— Прости.

И в этот момент, глядя на его растерянное лицо, на эту неловкую заботу, я чувствую, как лед, сковывавший мое сердце, начинает трескаться. Этот человек, которого я ненавидела и боялась, сидит у моей постели, не отходя ни на шаг, и кормит меня с ложечки.

Так он ухаживает за мной несколько дней. Он сам приносит мне отвары, которые прописал лекарь, сам меняет холодные компрессы у меня на лбу. Он почти не уходит из комнаты, работает с бумагами здесь же, за маленьким столиком. А ночами спит в этом неудобном кресле, не отпуская моей руки.

На третий день, когда ко мне возвращаются силы, и я уже могу ходить, он садится рядом на кровать и берет мои руки в свои. Его взгляд серьезен.

— Прости меня, Алина.

Я удивленно смотрю на него.

— За что?

— За то, что не уберег. За то, что это случилось в моем доме. Я должен был предвидеть. Я должен был защитить тебя. Я виноват.

Его слова, произнесенные тихим, полным раскаяния голосом, проникают мне прямо в душу. Гордый Ибрагим, просит у меня прощения. И это меняет все. Окончательно и бесповоротно.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Я качаю головой.

— Ты не виноват.

— Нет. Виноват. Но я больше не допущу, чтобы кто-то причинил тебе вред. Никогда.

Он делает паузу, собираясь с мыслями.

— Через несколько дней я соберу старейшин. Я объявлю им, что вражда наших родов окончена. Навсегда. Я скажу им, что пролитой крови достаточно. И я объявлю им, что ты — моя жена. Моя единственная жена.

Слова «единственная жена» звучат как клятва.

— А… твоя мать? — осторожно спрашиваю я.

Его лицо на мгновение становится жестким.

— Моей матери больше нет в этом доме. Я отослал ее в наш старый родовой дом в горах. Она ни в чем не будет нуждаться, но жить рядом с тобой она не будет.

Я молчу, ошеломленная этой новостью. Он пошел против собственной матери. Ради меня?

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь в полной безопасности. Чтобы этот дом стал твоим домом, — продолжает Ибрагим. — Поэтому… я договорился. Через неделю сюда приедет твоя мать. Она будет жить с нами.

Вот тут я не выдерживаю. Слезы, которые я сдерживала, хлынули из глаз. Моя мама. Она будет здесь. Рядом. Я смогу ее обнять, смогу заботиться о ней. Эта новость, это проявление его заботы, окончательно разрушает последнюю стену внутри меня. Я закрываю лицо руками и плачу — от облегчения, от благодарности, от переполняющих меня чувств.

Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь ему в грудь, сотрясаясь от рыданий. Он гладит меня по волосам, по спине, шепчет что-то успокаивающее. И в его объятиях я чувствую себя абсолютно защищенной.

Вечером, когда дом погружается в тишину, Ибрагим, как обычно, садится в свое кресло. Но я больше не могу этого выносить.

— Иди сюда, — шепчу я.

Он поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Ложись со мной. Кровать большая.

Он колеблется всего секунду. Потом встает и ложится на кровать рядом со мной, поверх одеяла. Мы лежим на боку, лицом друг к другу. Лунный свет падает на его лицо, делая черты мягче.

— Спасибо, — шепчу я. — За маму. Это… это самый большой подарок.

— Ты заслуживаешь быть счастливой, Алина.

Ибрагим протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы едва касаются моей щеки, но меня прошибает током.

Я подаюсь вперед и сама целую его. Это не поцелуй рабыни, не ответ на принуждение. Это мой первый добровольный поцелуй. Нежный, трепетный, полный чувств, которые я больше не могу и не хочу скрывать. Он замирает на мгновение, удивленный, а потом отвечает мне со всей страстью, которую, как я теперь понимаю, он так долго сдерживал.

Он целует мои губы, щеки, шею.

— Я… кажется, я люблю тебя, — шепчу я, задыхаясь, когда он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Произнести эти слова вслух страшно, но еще страшнее их скрывать.

В его глазах, темных и глубоких, как ночное небо, вспыхивают два огонька. На его губах появляется улыбка — настоящая, счастливая.

— Кажется? — тихо переспрашивает он. — А мне не кажется. Я знаю. Я точно люблю тебя, Алина.

Он снова целует меня, и в этом поцелуе сливается все: его раскаяние, моя благодарность, наша общая боль и новорожденная надежда. Стена между нами окончательно рухнула, и под ее обломками мы, наконец, нашли друг друга.