Глава 16

Глава 16. Новая кровь

Прошло несколько месяцев. Время, которое раньше тянулось бесконечной чередой одинаковых, полных страха дней, теперь летит с неумолимой скоростью. Мир за окнами сменил краски: зелень лета уступила место золоту и багрянцу осени. И вместе с миром изменилась и я.

Я больше не пленница, не тень, скользящая по коридорам. Я — Алина Аскарова, полноправная и уважаемая хозяйка этого огромного дома. Слуги больше не смотрят на меня с опаской или презрением; они обращаются ко мне с почтением, исполняют мои распоряжения, спрашивают моего мнения по поводу меню на ужин или выбора новых штор для гостевой. Я медленно, шаг за шагом, вникаю в управление этим сложным механизмом, и Ибрагим с тихой гордостью наблюдает за моими успехами.

Наши отношения… Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и смотрю на его спящее лицо, на суровые черты, которые во сне становятся мягче, и не могу поверить, что это реальность. Наша жизнь полна любви и страсти, о которой я не смела даже мечтать. Он все такой же властный и сильный, но теперь его сила направлена не на подавление, а на защиту. Он может быть резким со всем миром, но со мной он нежен до дрожи. Иногда, посреди напряженного дня, Ибрагим просто входит в комнату, где я читаю или занимаюсь своими делами, молча обнимает меня со спины, утыкается носом в мои волосы и стоит так несколько минут, словно заряжаясь энергией. И в эти моменты я понимаю, что нужна ему как воздух. А он нужен мне.

И мама теперь рядом. Первые недели она ходила по дому, как испуганная птичка, вздрагивала от каждого резкого звука и смотрела на Ибрагима с нескрываемым страхом. Она не верила, что меня здесь никто не обижает, что я его законная жена. Она постоянно пыталась выведать у меня подробности моего плена, заглядывала мне в глаза, ища следы застарелой боли.

— Он ничего тебе не делает? Он тебя не… не обижает? — шептала она, когда мы оставались одни в саду.

— Мама, все хорошо, — отвечала я, мягко беря ее за руку. — Посмотри на меня. Я счастлива.

Мне не хочется рассказывать ей о том трудном, страшном времени, когда я только пришла в этот дом. Зачем? Все это в прошлом. Ибрагим полюбил меня. А я полюбила его. Наша любовь, выросшая на пепелище ненависти, стала искуплением. Она смыла грехи наших отцов, остановила бессмысленный круг мести. Жаль только, что Сакинат этого так и не поняла. Мысль о ней — единственное, что омрачает мое счастье. Ибрагим навещает ее, обеспечивает всем, но в этот дом ей путь заказан. И от этого мне почему-то больно.

Последние пару недель я чувствую себя странно. По утрам подступает легкая тошнота, голова кружится, привычные запахи вдруг становятся резкими и неприятными. Сначала я боюсь. Память тела услужливо подсовывает воспоминания об отравлении. Но это совсем другое. Нет той дикой боли, нет лихорадки. Это… что-то иное. И однажды утром, когда календарь подтверждает мои смутные догадки, я все понимаю.

Весь день я хожу как во сне. Прикасаюсь к своему животу, пытаясь осознать чудо, которое зародилось внутри. Часть меня. Часть Ибрагима. Наш ребенок.

Вечером я жду его в нашей спальне. Он приходит уставший, сбрасывает пиджак на кресло, трет виски.

— Тяжелый день, — говорит он, подходя ко мне. — Старейшины никак не успокоятся из-за тех контрактов… Что с тобой? Ты какая-то бледная.

Я молчу. Беру его большую, сильную руку и прижимаю к своему животу. Он удивленно смотрит на меня, не понимая.

— Скоро нас будет трое, Ибрагим.

Он замирает. Его рука застывает на моем животе. Он смотрит то на руку, то в мое лицо, и я вижу, как в его темных глазах неверие сменяется ошеломлением, а затем — чистой незамутненной радостью. Такого выражения на его лице я не видела никогда.

— Что?.. — шепчет он, боясь поверить. — Алина… Ты… правда?

Я киваю, и слезы счастья сами катятся по щекам.

— Правда.

Он издает какой-то странный, сдавленный звук — не то стон, не то вздох. А потом опускается передо мной на колени, прямо на пол, и прижимается ухом к моему животу. Обхватывает меня руками, обнимает меня бережно.

— Мой… — шепчет он в складки моего платья. — Мой ребенок…

Он на седьмом небе от счастья. С этого дня моя жизнь превращается в еще большую сказку. Ибрагим окружает меня такой невероятной, почти абсурдной заботой, что иногда мне становится смешно. Он запрещает мне поднимать что-либо тяжелее книги. Он лично следит, чтобы повар готовил для меня только самые свежие и полезные продукты. Он заставляет меня по два часа в день гулять по саду, сам сопровождая меня, и готов носить меня на руках, если я говорю, что устала. Он разговаривает с моим животом, рассказывая нашему будущему ребенку, как сильно он его ждет. Вся его властность, вся его сила теперь сосредоточены на одном — на мне и на той маленькой жизни, что растет внутри меня.

Вскоре случается немыслимое.

Мне докладывают, что приехала Сакинат и просит разрешения войти. Я смотрю на Ибрагима. Он хмурится, но кивает.

— Пусть войдет. Я здесь.

Она входит в гостиную, и я ее не узнаю. Ссутулившаяся, постаревшая. От былой гордости и спеси не осталось и следа. Она не смотрит на Ибрагима. Она смотрит на меня. На мой живот, который уже едва заметно округлился под платьем.

Она подходит и останавливается в нескольких шагах.

— Я слышала… новости, — говорит она тихо, ее голос дрожит. — Я пришла… просить прощения.

Я ошеломленно молчу.

Она делает еще шаг. В ее глазах стоят слезы.

— Я была слепа от горя и ненависти. Я чуть не совершила страшный грех. Прости меня, Алина. Если можешь.

Она не просит вернуть ее в дом. Она не просит прощения у сына. Она просит его у меня. И просит о другом.

— Я… прошу лишь об одном. Позволь мне… позволь мне видеть моего внука. Или внучку. Пожалуйста.

Я смотрю на Ибрагима. Его лицо непроницаемо, как камень. Но я знаю, что сейчас решение за мной. Я смотрю на эту сломленную, несчастную женщину, которая так отчаянно хочет прикоснуться к продолжению своего рода, и моя злость тает, уступая место жалости.

— Да, — говорю я тихо. — Конечно.

Ибрагим молчал все это время, стоя рядом, как скала. Теперь он заговорил, и его голос холоден как лед.

— Ты сможешь видеть своего внука или внучку. Но только в моем присутствии.

Сакинат вздрагивает, но покорно кивает.

— Хорошо. Как скажешь, сын.

Он смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом.

— После того, что случилось, я не доверяю даже собственной матери. Но мой ребенок должен знать свою бабушку. Ради него я готов это позволить. Но не жди от меня большего.

Сакинат молча кивает, вытирает слезы и, бросив на мой живот еще один долгий, полный тоски и надежды взгляд, уходит.

Когда дверь за ней закрывается, Ибрагим обнимает меня.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, прижимаясь к его груди. — Наш ребенок должен залечить все раны нашей семьи. Все до единой.