Глава 3

Глава 3. Плен

Машина несется по горному серпантину, но теперь я не вижу красоты. Мир за окном смазался в одно сплошное пятно из камня и неба. Я бью кулаками в спинку водительского сиденья, кричу, пока в горле не начинает першить.

— Вы не имеете права! Это похищение! Я гражданка России, у вас будут огромные проблемы!

Ибрагим Аскаров, сидящий рядом, даже не поворачивает головы. Он смотрит прямо перед собой. Он словно не слышит меня, не замечает моего существования. Это пугает больше, чем открытая агрессия.

— Заткните ее, — бросает он короткую фразу.

Мужчина, сидящий впереди, оборачивается. В его руках — тряпка. Я отшатываюсь, вжимаюсь в дверь, но Ибрагим хватает меня за плечи, прижимает к сиденью. Его сила чудовищна, я не могу пошевелиться. Второй мужчина ловко затыкает мне рот этой тряпкой, а потом Ибрагим грубо завязывает ее на затылке. В нос ударяет затхлый запах пыли. От бессилия и унижения по щекам катятся горячие слезы. Я могу только мычать и задыхаться от ярости.

Мы едем долго. Час, может, больше. Пейзаж за окном меняется. Дикие ущелья сменяются более пологими склонами, появляются сады, ухоженные поля. Мы въезжаем в поселение, которое выглядит гораздо богаче, чем заброшенный Ахар. Это почти небольшой город. Улицы шире, дома больше. И наконец, машина останавливается.

Я смотрю в окно. Мы стоим перед огромным, высоким забором из тесаного камня, за которым виднеется крыша трехэтажного особняка. Это настоящий дворец, крепость, построенная с размахом и явным намерением показать всем, кто здесь хозяин. Я и представить не могла, что в этой глуши, среди гор, можно встретить такую показную роскошь.

Ворота со скрипом отъезжают в сторону. Машина въезжает в просторный двор, вымощенный плиткой. Посреди двора — фонтан, вокруг — идеально подстриженные кусты. Все здесь кричит о власти и богатстве. Мое сердце сжимается. Куда меня привезли?

Ибрагим грубо вытаскивает меня наружу. Он рывком снимает с моего лица тряпку, и я жадно глотаю свежий воздух.

— Иди, — бросает он, толкая меня в спину в сторону массивной дубовой двери дома.

Дверь открывается, и мы входим в огромный холл. Полы из мрамора, высоченные потолки с лепниной, широкая лестница, уходящая на второй этаж. Но не роскошь поражает меня. А люди. Нас встречает группа женщин, выстроившихся так, словно ждали нашего прибытия. Молодые, постарше, все в строгих темных платьях и платках. И все они смотрят на меня. В их взглядах нет ни капли сочувствия, только злорадное любопытство.

Из их группы вперед выходит пожилая женщина. Высокая, статная, с гордо поднятой головой. Ее темные глаза смотрят на меня с таким презрением, что мне хочется съежиться, стать невидимой. Она что-то властно говорит Ибрагиму на их языке.

Он отвечает ей коротко, но уважительно. От стресса я не понимаю ни слова, но улавливаю интонацию. Скорее всего, это его мать, хозяйка этого дома. Женщина переводит свой ледяной взгляд на меня, окидывает с головы до ног, и ее губы кривятся в брезгливой усмешке.

Ибрагим снова хватает меня за руку.

— Пойдем.

Он не ведет меня по парадной лестнице. Он тащит меня по коридору вглубь дома, мимо богато обставленных комнат, в служебное крыло. Здесь все проще: каменные полы, голые стены. Он останавливается у неприметной двери, открывает ее и вталкивает меня внутрь.

Я оказываюсь в маленькой комнате, почти каморке. Из мебели — только грубый деревянный топчан, покрытый каким-то старым одеялом. Под потолком — маленькое окошко с решеткой. Голые стены, каменный пол. Это будто тюремная камера.

Ибрагим входит следом и закрывает за собой дверь. Мы остаемся одни в этой крохотной клетке, и мне становится трудно дышать.

— Что вам от меня нужно? — голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — За что вы так? Отпустите меня! У меня в Лондоне родители! Они больны, они в коме! Я должна быть с ними!

Я смотрю на него, умоляя, надеясь разглядеть в его глазах хоть каплю человечности. Но он смотрит на меня так, словно я — пустое место.

— Значит, карма их настигла, — произносит Ибрагим спокойно, и от этого спокойствия кровь стынет в жилах. — Теперь расплатишься ты.

— Какая карма? — выкрикиваю я, уже срываясь на истерику. — За что я должна расплачиваться?! Что вы несете?!

Он смотрит на меня долго, несколько мучительных секунд. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на удовлетворение от моего ужаса. Он видит мой страх, мое отчаяние, и это доставляет ему удовольствие.

— Узнаешь, — бросает он. — У тебя будет много времени, чтобы все узнать. И пожалеть, что ты родилась дочерью Анзора Караева.

Он разворачивается и идет к двери.

— Нет! Подождите! Не оставляйте меня здесь! Объясните! — я бросаюсь к нему, цепляюсь за его руку, но он стряхивает меня, как назойливую муху.

Он открывает дверь, выходит в коридор и, не оборачиваясь, захлопывает ее перед моим носом. Лязгает засов, и этот звук кажется мне приговором.

Я остаюсь одна в ледяной тишине. Я бросаюсь на дверь, колочу по ней кулаками, кричу его имя, ругательства, мольбы. Но в ответ — только гулкое эхо моих собственных криков.

В конце концов, силы оставляют меня. Я сползаю по стене на холодный каменный пол. Слезы текут по щекам, но я их уже не замечаю. В голове — только одна мысль, слова, сказанные горцем: «Карма их настигла. Теперь расплатишься ты».

За что?