Глава 4

Глава 4. Дочь убийцы

Я не знаю, сколько сижу на холодном полу, утопая в слезах и отчаянии. Может, часы, может, целую вечность. Снаружи день сменяется ночью, и единственным источником света становится тусклая луна, пробивающаяся сквозь решетку на окне. Я не сплю, лишь проваливаюсь в короткие, тревожные полузабытья, из которых меня выдергивает каждый шорох за дверью.

Наутро засов с лязгом отодвигается. Я вскакиваю на ноги, готовая к худшему. В комнату входят две молодые женщины в одинаковых темных платьях и платках. Они не смотрят на меня, их лица бесстрастны, как маски. Одна из них молча указывает мне на выход. Я колеблюсь. Куда они меня ведут? На казнь? Я уже ничему не удивлюсь после потрясений последнего дня…

Они ведут меня по коридору в небольшое помещение, похожее на ванную комнату. Здесь каменный пол с решеткой для стока воды, кран и кусок грубого хозяйственного мыла. Одна из служанок кладет на каменную полку стопку одежды и чистое полотенце. Такая же серая, бесформенная униформа, как у них.

— Вы можете мне сказать, что происходит? — спрашиваю я, мой голос хрипнет от крика и долгого молчания. — Пожалуйста…

Они переглядываются, но не произносят ни слова. Словно им приказано не говорить со мной, словно я не просто пленница, а прокаженная. Они выходят и закрывают дверь снаружи.

Я стою под ледяными струями воды, и холод пробирает до костей, но он хотя бы приводит в чувство. Я смываю с себя дорожную пыль, слезы, унижение вчерашнего дня, пытаясь смыть и этот липкий страх. Переодевшись в грубую, колючую одежду, я чувствую себя окончательно обезличенной. Это больше не я, Алина Караева из Лондона. Я безымянная рабыня.

Служанки снова ведут меня по лабиринтам коридоров. На этот раз — в богато украшенную комнату. Это кабинет. Огромный, с книжными шкафами до потолка, массивным столом из темного дерева и ковром на полу. За столом сидит Ибрагим Аскаров. Он поднимает на меня взгляд, и снова холод пробегает по спине, как и вчера.

— Подойди, — приказывает.

Я делаю несколько шагов и останавливаюсь.

— Ближе.

Я подхожу к самому столу.

— На колени.

Кровь ударяет мне в лицо. На колени? Перед ним?

— Я не буду, — шепчу я.

Он медленно поднимается из-за стола. Он не кричит, не делает резких движений, но от него исходит такая волна ледяной угрозы, что у меня сами собой подгибаются ноги. Он обходит стол и останавливается, нависая надо мной, как скала.

— Ты находишься в моем доме, дочь Анзора. Ты будешь делать то, что я говорю. На колени!

Я смотрю в его бездонные темные глаза, и мой бунт угасает, захлебнувшись страхом. Медленно, унизительно, я опускаюсь на мягкий ворс ковра. Слезы снова застилают глаза.

— Вот так, — в его голосе звучит удовлетворение. — Теперь ты понимаешь свое место.

— За что? — снова спрашиваю я, мой голос едва слышен. — Пожалуйста, скажите, за что вы так со мной?

— За предательство твоего отца, — отвечает он, снова садясь в свое кресло. Теперь он смотрит на меня сверху вниз.

— Мой отец не предатель! Он не мог… он самый добрый и честный человек, которого я знаю!

Ибрагим усмехается. Этот звук страшнее крика.

— Добрый и честный? Тогда почему твои родители бежали из этих мест, как последние трусы? Почему стерли все следы, никогда не возвращались? Никогда не задумывалась над этим?

Его слова бьют, как пощечина. Я и правда не задумывалась. Я верила в их истории о сиротстве и поиске лучшей жизни.

— Расскажи мне, что случилось с твоими родителями. С твоими «добрыми и честными» родителями.

Я сглатываю. Заикаясь, я рассказываю про аварию, про пьяного водителя, про кому. Я говорю, а он слушает, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. Его лицо не выражает ничего.

Когда я заканчиваю, он некоторое время молчит.

— Кома у обоих, — произносит он задумчиво. — Небеса наказывают грешников. Их грех так велик, что он настиг их даже на чужбине.

— Это не грех, это трагедия! — выкрикиваю я. — В чем вы их обвиняете? Скажите мне! Я имею право знать!

Ибрагим игнорирует мой вопрос. Дверь кабинета открывается, и на пороге появляется его мать. Она смотрит на меня, стоящую на коленях, с нескрываемым торжеством.

— Она будет служанкой, — объявляет Ибрагим, обращаясь скорее к матери, чем ко мне. — Будет отрабатывать долг своего отца.

Его мать кивает, и на ее губах появляется жестокая улыбка.

С этого момента моя жизнь превращается в ад. Мать Ибрагима, которую зовут Сакинат, находит в моем унижении смысл своего существования. Она называет меня не иначе как «дочь убийцы». Она дает мне самую грязную и тяжелую работу: драить каменные полы огромного дома, чистить котлы на кухне, стирать белье в ледяной воде. Я, воспитанная в лондонском комфорте, никогда в жизни не занималась такими вещами... Моя неловкость вызывает у нее и других служанок лишь смех и новое раздражение.

— Ни на что не годная! — шипит Сакинат мне в лицо, когда я в очередной раз роняю ведро или неправильно развожу огонь под очагом. — Такая же никчемная, как и твой проклятый род!

Про себя я думаю: как хорошо, что я росла не здесь, в этом мире, где женщина — бесправное существо. Но как же ужасно, что я в итоге попала в эту ловушку. Не надо было ехать на родину своих родителей…

Ночую я все в той же коморке… на ночь меня запирают. Я сбилась со счета, сколько дней я уже провела здесь. Неделя? Две? Несмотря на все их слова про моего отца, я не верю. Не могу поверить, что мой любящий, заботливый отец способен на то, в чем его обвиняют. Убийство? Предательство? Этого просто не может быть. Его подставили. Эти люди, полные ненависти, просто нашли козла отпущения.

Однажды, когда я чищу камин в одной из дальних комнат, мои пальцы нащупывают в золе что-то твердое и острое. Это старая, погнутая металлическая шпилька для волос, видимо, давно кем-то оброненная. Длинная, крепкая. Оглянувшись по сторонам, я быстро прячу ее в складках своей униформы.

Сердце бьется чаще. Это знак. Это мой шанс. Я не собираюсь оставаться здесь рабыней. Я сбегу. Обязательно сбегу. Эта шпилька — мой первый шаг на пути к свободе.