Глава 6

Глава 6. Цена предательства

Дни сливаются в одну серую, бесконечную полосу тяжелой работы и унижений. Ночь в новой комнате с настоящей кроватью была лишь короткой передышкой перед тем, как меня снова бросили в жернова этого дома. Угроза Ибрагима о враче висит надо мной дамокловым мечом, и каждое утро я просыпаюсь в холодном поту. Но день проходит, другой, третий… и ничего не происходит. Врач не появляется.

Постепенно страх притупляется, сменяясь изматывающей рутиной. Может, он блефовал? Может, это была просто жестокая угроза, чтобы сломить мою волю к побегу? Я начинаю цепляться за эту мысль. Он забыл. Или у него есть дела поважнее, чем возиться с дочерью своего врага.

Мои руки, не привыкшие к такой работе, превращаются в сплошную рану. Кожа на них грубеет, трескается, ногти ломаются. Я таскаю тяжелые ведра с водой из колодца, часами стою на коленях, драю холодные каменные полы. Каждый вечер я валюсь на свою кровать и засыпаю мертвым сном, без сил даже думать.

Но сегодня необычный день, я это понимаю сразу, как просыпаюсь.

Дом гудит, как растревоженный улей. Служанки бегают туда-сюда, их лица напряжены и сосредоточены. Сакинат отдает приказы резким, каркающим голосом. В мою комнату заходит одна из молчаливых девушек и бросает мне на кровать новую одежду. Это снова платье служанки, но оно чище, из более тонкой ткани и даже с какой-то скромной вышивкой по вороту.

— Что происходит? — спрашиваю я, но девушка лишь качает головой и торопливо выходит.

Пока я переодеваюсь, до меня доносятся обрывки разговоров из коридора. Женские голоса, взволнованный шепот. Я улавливаю лишь одно слово: «смотрины».

Будут подбирать невесту для Ибрагима?

Меня выводят из комнаты и ведут не на кухню, а в главный зал. Огромный стол уже накрыт. На нем красивая посуда, серебро, хрусталь. Ароматы еды щекочут ноздри. Меня ставят в ряд с другими служанками у стены. Наша задача — подавать блюда и молча стоять, ожидая приказаний.

Вскоре приходят гости. Важный, седовласый мужчина с гордой осанкой. Его жена, укутанная в дорогие шали. И девушка лет восемнадцати, не больше. Она — идеальная горянка: высокая, стройная, с гладкой кожей и огромными, как у лани, глазами. Ее черные волосы заплетены в толстую косу, которая выглядывает из-под платка, а нарядное платье подчеркивает каждый ее изгиб. Она покорна, скромна, ее ресницы опущены. Идеальная жена для такого, как Ибрагим.

Он сидит во главе стола. Сегодня он тоже одет по-особенному, в строгий темный костюм, который только подчеркивает его мощь. Он почти не смотрит на свою потенциальную невесту. Его взгляд скользит по столу, по гостям и снова и… снова возвращается ко мне.

Он не смотрит на меня с вожделением или интересом. Нет. В его взгляде — холодный, расчетливый триумф. Он словно говорит: «Смотри. Вот моя жизнь. Я хозяин гор. Я женюсь на красивой и знатной девушке. А ты — ничто. Ты рабыня, которая стоит у стены и наблюдает за моим счастьем».

Мне велят подать гостям чай. Я беру тяжелый фарфоровый чайник и поднос с чашками. Подхожу к столу. И снова ловлю на себе взгляд Ибрагима. Пальцы сводит судорогой. Одна из чашек наклоняется, соскальзывает с подноса и с оглушительным звоном разбивается о мраморный пол.

Все за столом замирают. Я застываю от ужаса.

Сакинат поднимается со своего места. Ее лицо искажено яростью. Она подходит ко мне, и я вижу, как в ее глазах пляшут злые огоньки.

— Неуклюжая!

Звонкая пощечина обжигает мою щеку. Голова дергается в сторону. Горячая волна унижения захлестывает меня с головой. Я стою перед всеми этими людьми, перед его невестой, перед ним — и меня бьют, как собаку.

— Вон отсюда! — шипит Сакинат. — Чтобы глаза мои тебя не видели! Сиди в своей конуре!

Я, не поднимая головы, разворачиваюсь и почти бегом скрываюсь из зала. Слезы застилают глаза. Я добегаю до своей комнаты, захлопываю дверь и сползаю по ней на пол. Рыдания сотрясают все тело. Я плачу от боли, от унижения, от бессилия. Я смотрю на свои руки — красные, в ссадинах, болящие от работы и теперь дрожащие от нервного срыва. Как я устала. Как же я от всего этого устала. И никто до сих пор так и не сказал мне, за что. В чем именно провинился мой отец, что я должна расплачиваться за это такой ценой?

На следующий день унижения продолжаются. Сакинат, словно вчерашнего ей было мало, находит новый повод для придирок. Я чищу серебро, а она стоит над душой, выхватывает у меня из рук ложку и тычет мне в лицо.

— Ты даже этого не можешь сделать как следует! — кричит она. — Грязь в твоей крови, ты ничего не можешь сделать чистым! Как и твой отец!

И в этот момент что-то во мне ломается. Хрупкая плотина терпения, которую я так долго строила, рушится. Я больше не могу!

Я бросаю тряпку на пол, вскакиваю на ноги и, не обращая внимания на ошеломленный крик Сакинат, бегу. Я бегу по коридору, вверх по лестнице, не разбирая дороги. Я знаю, где его кабинет.

Я не стучусь. Я распахиваю дверь с такой силой, что она ударяется о стену.

Ибрагим поднимает голову от каких-то бумаг, и в его глазах на мгновение мелькает чистое, неподдельное удивление. Я стою на пороге — растрепанная, заплаканная. Наверное, выгляжу ужасно. Но мне все равно.

— Расскажите мне, — требую я, мой голос срывается. — Я требую, чтобы вы рассказали мне все. Прямо сейчас. В чем вы обвиняете моего отца? Что он сделал такого вашей семье?

Он откидывается в кресле, глядя на меня. Удивление в его глазах сменяется знакомым холодным прищуром. Кажется, моя наглость его даже забавляет.

— Ты требуешь? — медленно произносит Ибрагим.

— Да! Я имею право знать, за какой грех я здесь расплачиваюсь!

Он молчит несколько долгих секунд, изучая меня. Затем он кивает, словно принимая какое-то решение.

— Хорошо. Я расскажу. Садись.