ГЛАВА 11

Наши отношения странные. Хотя отношениями я бы это не назвала. Меня просто имеют, а я позволяю. Нет, мне совсем не плохо с ним. Но это точно не то, что я себе придумала. На какое-то мгновение я представила, что у меня всё может случиться так, как я мечтала… Наивная. Тут Бекет прав. Я живу в своём мире. Не в нашей реальности. А наша реальность такова, что нужно уметь выживать. И я, конечно же, учусь. По крайней мере, пытаюсь.

У меня плохо получается, но я упорно заглушаю вопящую внутри маленькую девочку, что так мечтала о принце из сказки. Заставляя её замолчать, я предаю себя, но это уже не новость, это образ жизни.

— Марина спит? — Иван снова приходит за полночь, явно не в духе. Стаскивает пиджак, бросает его на кресло.

— Да.

— А ты почему не легла?

— Тебя ждала, — забираю его рубашку, наблюдаю, как снимает часы.

Несмотря на усталость, он выглядит, как всегда, сногсшибательно. Образец мужчины. Торс подтянутый, накачанный, тело жилистое, мощное. Красивый мужчина и очень соблазнительный. Хочется встать на носочки, дотянуться до его губ и поцеловать. Но от него веет жутким холодом и это меня останавливает.

Почему он стал таким после нашей первой близости? Что не так со мной? Я ведь решилась на отношения с ним не просто так, не ради материальных благ. Он нравился мне. Он был другим. А теперь словно потерял интерес. И я бы поверила в это, если бы не та страсть, с которой он берёт меня по ночам. Бекет становится другим, тем, которого я знала изначально. Но наступает утро, и всё возвращается на круги своя. Он снова становится грозным хозяином города, а я — всего лишь прислугой.

Становится больно. Я понемногу превращаюсь в послушную собачонку, которую хозяин то погладит, то вон прогонит. Внутри поднимается волна противоречия, и душит горло гордыня.

Иван бросает часы на тумбочку, притягивает меня к себе. Я знаю, что будет дальше. Долгий секс. Жесткий или нет — зависит от его настроения сегодня. Потом снисходительный поцелуй в лоб и через пару минут он уснёт. А я буду смотреть в стену до утра и ковыряться в себе, пытаясь найти изъяны.

— Правильно делала, — улыбка касается его губ, и Бекет целует меня. — Моя сладкая Милка, — улыбается губами, и я почти сдаюсь, мгновенно тая от скупой нежности. Дура.

На поцелуй всё же не отвечаю. Просто позволяю себя целовать. Он, конечно же, сразу это замечает, отстраняется.

— В чём дело?

— Не хочу, — пожимаю плечами и, бросив его рубашку к пиджаку, ухожу на балкон.

Бекет не идёт за мной, хотя была надежда хоть как-нибудь его расшевелить. Наверное, мне просто нужно увидеть его чувства. Понять, что они есть. Нет, на большую и светлую любовь с его стороны я не рассчитываю, но должно же быть хоть что-нибудь. Он ведь может заполучить любую из своего города или даже за его пределами, но выбрал меня. Это что-то да значит.

Стою на балконе добрых полчаса, но он не приходит. Понимаю, как глупо сейчас выгляжу и горько усмехаюсь, обнимая себя руками. На улице прохладно, и мне бы пойти в комнату, да гордость не позволяет.

Внизу замечаю какое-то движение и, даже не приглядываясь, знаю, кто это. Он выходит на свет, молча смотрит на меня.

Ну чего тебе, глупый? Чего хочешь от меня?

Мне, правда, жаль Костю. Но я не чувствую к нему ничего. Гораздо большее удовольствие я получаю от внимания равнодушного, хладнокровного диктатора, которому наплевать на мои чувства. Он сейчас, скорее всего, уже спит.

Костя не прячется от камер, стоит на самом видном месте. Гипнотизирует меня злым взглядом.

— Уходи, — говорю совсем тихо, но знаю: он меня слышит. И всё равно остаётся. Глупый мальчишка. — Уходи, Костя. Немедленно, — повышаю голос, но он даже не двигается. И вдруг дверь позади открывается, и Бекет шагает на балкон. В руке пистолет, и Иван без раздумий направляет его на Костю.

Я успеваю лишь испуганно ахнуть, громыхает выстрел, и в ушах противно пищит… Зажмуриваюсь, закрываю лицо руками, потому что знаю: Бекет не промазал. Тело сотрясает крупная дрожь, и я изо всех сил надеюсь проснуться, но вместо этого слышу звук упавшего на траву тела.

— Зайди внутрь, Милана.

Я не шевелюсь. Всё ещё надеюсь…

Иван хватает меня за руку, тащит в комнату и толкает к кровати. Дышит шумно, тяжело. Хватает телефон и кому-то звонит.

— В сад! Быстро! А ты, — отбрасывает мобильный и поворачивается ко мне, — чтобы ни шагу отсюда, пока я не разрешу.

Я смотрю в его глаза и впервые вижу там чудовище. Страшное, с уродливой душой чудовище… И оно смотрит на меня.

* * *

В саду слышны голоса и топот ног. Я хочу выйти на балкон и посмотреть, что там с Костей, но не хватает смелости. Ужасно боюсь, что он погиб. Не смогу себя простить. А Бекет… Он по-своему прав, несомненно. Но такую жестокость я не могу принять. Он ведь мог решить проблему с Костей по-человечески. Мог его выгнать на худой конец. Но не убивать же!

На глаза наворачиваются слёзы, и я мечусь из угла в угол, как загнанный в ловушку зверёк. Голоса стихают, тяжёлая тишина пронзает своим звоном. Жду. Нервно тереблю мамин браслет и пытаюсь представить, что сказала бы она. Приняла бы она меня такую, какой я стала сейчас? А папа… Он вообще был против насилия. Наверное, именно потому и не смог спасти нашу семью. И то, что сделал Бекет, нельзя сравнивать с самозащитой и оправдать тоже нельзя. Это убийство. Хладнокровное и безжалостное.

Он возвращается поздно ночью, тихо прикрывает за собой дверь. Проходит вглубь комнаты, останавливается напротив кресла, в котором я сижу, обмотавшись одеялом. На улице духота, но меня почему-то знобит.

— Иди сюда, — протягивает мне руку, ждёт. В полумраке я вижу блеск его глаз, насколько уставшим он выглядит. Но не тороплюсь вставать. Единственная причина, по которой я ждала его — судьба Кости. Я всё ещё надеюсь, что он жив.

Бекет вздыхает, сам склоняется ко мне, берёт за запястье. Поднимает с кресла и рывком подхватывает на руки.

— Ты замёрзла, — кладёт меня на кровать вместе с одеялом, сам ложится рядом.

— Ты убил его, да? — спрашиваю тихо, невольно отодвигаюсь на край кровати, но Бекет возвращает меня обратно, откидывает одеяло и прижимает к себе. Стараюсь игнорировать его запах и тепло. Не до нежностей.

— Жив твой горе-любовничек, уймись, — бормочет строго, но уже беззлобно. — С месяц на костылях попрыгает и забудет. Как на собаке заживёт.

Мне становится легче, причём ощущаю это на физическом уровне. Тело, наконец, расслабляется, и отпускает судорога, которой до сих пор сводило конечности.

— Это жестоко… Очень, — шепчу в пустоту, потому что не уверена, что меня услышат. Глаза щиплет от вновь выступивших слёз.

— Наш мир вообще несправедлив и жесток, девочка. Это и есть жизнь. Иногда мне приходится делать то, чего я делать не хочу. Иногда без этого не обойтись, Милана. Моё положение обязывает. Я не могу позволить себе такую слабость, как милосердие, а люди не всегда понимают слова. Чаще всего приходится их наказывать. Мне жаль, что ты увидела это. Тем не менее, всё к лучшему, — как обычно цинично и без грамма человечности. Вот такой вот он, грозный Иван Бекетов.

Поворачиваюсь набок, впериваюсь в стену равнодушным взглядом. После известия о том, что Костя жив, накатила апатия. Захотелось вырубиться и проспать как минимум до десяти утра. Пока не придёт кроха Маринка и не разбудит.

Иван не стал приставать, за что я была ему благодарна. Секс — это меньшее, чего бы мне сейчас хотелось. Как и ощущать на себе руки, что совсем недавно держали оружие.

* * *

Галя поставила передо мной тарелку с хрустящими тостами, рядом кофе.

— Давай, милая, поешь. Ты уже от ветра падаешь, нельзя же так в самом-то деле. Совсем Маринка тебя измотала.

Я кисло улыбнулась, откусила кусочек ароматного хлеба. Если бы дело только в Маринке было.

— Не притворяйтесь, что не слышали выстрел. Комната изолированная только у Маринки.

Галина прокашлялась, отвернулась к плите.

— То, что происходит в хозяйских спальнях, меня не касается. Я потому так долго у Ивана и работаю, что нос свой, куда не приглашали, не сую. А ты, если о чём поболтать хочешь, так и скажи, не стесняйся.

— Так вы же и так знаете.

— Знаю. А что услышать-то от меня хочешь? Что Иван не прав? Что жестоко поступил? Этого не скажу. Ты сама понимаешь, кто он. А Костя давно нарывался на хороший нагоняй. Вот и получил.

Еда вдруг встала поперек горла, и я отложила тост на тарелку.

— А мне предлагаете просто забыть об этом, как о каком-нибудь маленьком недоразумении?

Галина пожала плечами, что-то помешала на шкварчащей сковородке.

— А ты как хотела, Мил? Ты и мужика хочешь, и в спальне его ночевать, и девкам наши носы утирать, да ещё и его под себя подмять? Не выйдет, девочка. Таков уж он есть. Либо принимай, либо гони от себя. А изменить его уже не получится. Не мальчик Бекет — мужик с наращенной бронёй. А к Костику сходи, попрощайся. Иван теперь его не оставит здесь. Отправит подальше. Ревнивый у нас хозяин, оказывается. Видишь, как за своё сражается? Так, чего доброго, пришибёт парня. А ты, как глупышка, будешь всю жизнь себя винить.

Я отодвинула стул, тепло улыбнулась и, поддавшись порыву, обняла женщину со спины. Та засмущалась, неловко затопталась на месте.

— Ой, ну что удумала? Мешаешь же!

— Ты права. Мне, и правда, нужно Костю увидеть. Хочу убедиться, что с ним действительно всё в порядке. Да и поговорить не мешало бы. Пусть и в самом деле лучше уходит… От греха подальше. Только как я к нему попаду?

Галя хмыкнула, достала уже знакомую корзинку.

* * *

В офисе было слишком тихо для пика рабочего дня, и меня почему-то передёрнуло от напряжения. Видимо, сказываются последние неспокойные деньки. Или, точнее сказать — недели. Если не годы.

— Вам кого? — не особо любезно поприветствовала секретарша, которую раньше я здесь никогда не видела. Ивана Андреевича достали поклонницы, а этот Цербер в мини-юбке стоит на страже покоя нашего великого диктатора? Что ж, ему виднее. Хотя и не признать, что мне не понравились длина её ног и объём груди, не могу. Тоже мне, секретутка, блин…

— Я к Ивану, — специально назвала его по имени, чтобы не думала, что я какая-то прислуга. И плевать, что я и есть прислуга, разве что «с расширенными опциями».



— Иван Андреевич занят. У него совещание, — отрезала стальным голосом, видать, чтобы я даже не подумала рыпаться.

В принципе, я даже не собиралась. Бутерброды с кофе, которые я принесла, были лишь прикрытием, чтобы попасть в резиденцию. Главное, я прошла в здание и при этом по-хитрому избавилась от хвоста в виде Тура.

— Что ж… А где у вас туалет? — выдавила из себя вполне доброжелательную улыбку, на что секретарша лишь вздёрнула свои геометрически идеальные брови. — В туалет, говорю, можно забежать? Мне очень надо, — да женщина она, в конце концов, или нет?

— Ладно, — в её вздохе прозвучала вся скорбь вселенной, а изящный, наманикюренный пальчик ткнул в направлении туалета. Я, разумеется, знала, в той же стороне находится и изолятор. — Туда идите. Третья дверь налево. Только недолго, — добавила приказным тоном.

— Ой, спасибо! Я быстро! — изобразила дурочку и, прихватив корзину, побежала к изолятору.

Благо палат здесь немного, а судьба та ещё шутница, я нашла Костю с первой попытки. Его положили в ту палату, где когда-то лежала я. Дверь была не заперта, и я быстро юркнула внутрь.

— Привет…

Больной полулёжа щёлкал пультом старенького телевизора и вроде как не замечал меня. Про себя усмехнулась. Помнится, когда я здесь лежала, мне даже книжку не давали. Видимо, отношение к мужчинам здесь более ласковое.

— Я вот… бутерброды принесла. Будешь? — поставила корзинку на тумбочку, потом подумала и выложила сверток с едой. Не стоит оставлять улики. — Ну, как ты? — взглянула на его забинтованную ногу и испытала нечто, похожее на стыд. Или жалость. Пока не ясно.

— Зачем ты пришла? — Костя всё-таки посмотрел на меня, но уже без прежней улыбки и озорного блеска в глазах.

— Кость, я хотела поговорить.

— На хуй пошла со своими разговорами, — ответил вполне спокойно, но вот по его взгляду я поняла, что действительно лучше уйти. Подальше и поскорее.

— Что ж… Похоже, разговора не получится. Кость, я хочу, чтобы ты знал: я ни в чём перед тобой не виновата. Я ведь не обещала тебе ничего, в вечной любви не клялась. Я сделала свой выбор, потому что это моя жизнь, и только мне решать, что с ней делать. Я бы не хотела расставаться врагами, но если ты по-другому не хочешь… Прости. Прости за то, что полюбила другого, за то, что не дала тебе шанса. Я уверена, ты стал бы отличным парнем, а потом и мужем. Но сердцу ведь не прикажешь. И спасибо тебе за то, что спас тогда. Ты очень хороший человек, но не мой. Ты выздоравливай, Кость… А я пойду. Пока.

Вот и сказала всё, что хотела, что было нужно. Сказала, а легче не стало. Только внутри боль тупая поселилась. По глазам его вижу — не простил.

— Жратву свою тоже забери! — рукой смахнул всё на пол и отвернулся. Дурак.

Схватила корзинку, бросилась к двери. Дёрнула за ручку и обомлела… Дверь совершенно точно была заперта.

* * *

Разумеется, Бекет знал, что она вошла в здание. Сам видел. Врождённая подозрительность часто его спасала и вынуждала быть в курсе всех событий. Даже таких, казалось бы, незначительных. Он, как последний идиот, ждал, что вот-вот откроется дверь, и его девочка войдёт.

И на дерьмо изошёл, когда увидел на экране монитора, как Милана прокрадывается в изолятор.

— Какого хера? — подался вперёд, от злости свело зубы. — Ах ты ж, маленькая сучка, — первым порывом было свербящее желание пойти туда и вздрючить обоих прямо на месте преступления. Сдержался, только смял в кулаке ручку, а та рассыпалась на осколки.

Переключил камеры на изолятор, включил звук. Извиняется перед ним. Дурочка. И хоть ее попытка остаться хорошей девочкой понятна, Бекета всё равно душит ревность. До красных пятен перед глазами. Блядство гребаное. Надо же было так втрескаться в соплюху с тараканами в голове.

Выдох, скрип зубов и мысленный приказ себе успокоиться. Надо дать ей высказаться и уйти. Сделать вид, что ничего не видел. В противном случае придётся среагировать. Милана и так считает его законченным ублюдком, да и разговор предстоит нелёгкий. Не стоит её настраивать против себя.

Щенок швыряет еду, принесённую Миланой, на пол, а та идёт к двери. Ну, вот и конец задушевной беседы. Иван эгоистично радуется тому, что разговор не вышел. Нехрен к соплякам всяким бегать, извиняться. К нему должна была прийти. И спросить разрешения, а не так вот, тайком.

Милана дёргает ручку, но та не поддаётся, испуганно оглядывается на Костю. А это ещё что? Какого хрена?

Дверь действительно заперта, и Иван переключается на коридор, отматывает запись назад. Таисия. Она прячется за углом, ждёт, пока Милана войдёт в палату, а потом на цыпочках несётся к двери и осторожно запирает ее. Что за придворные интриги?

Стук в дверь, он поднимает глаза.

— Да?

На пороге возникает охранник, виновато опускает голову.

— К вам тут…

— Иван Андреевич? Можно? — девчонка, имя которой он все время забывает, протискивается в кабинет, уверенно оттесняя своим фигуристым телом охранника. — Я Люда… Работаю у вас в доме, — напоминает с милой улыбкой, на что Бекет хмурится.



— Я занят, Люда. Попозже зайди. А ты прикрой ворота, проходной двор здесь, что ли? — это уже бойцу, который мгновенно хватает девчонку за руку, оттаскивая её назад.

— Подождите! Это касается Миланы! Она вас обманывает! Вы знаете, где она сейчас? — а вот и интрига.

* * *

— Кость, пожалуйста! Прошу тебя! Открой эту проклятую дверь! — меня захлестнула паника. Если Иван узнает, что я была здесь… Даже представлять не хочу. — Костя! Он нас обоих убьёт! — на что гадёныш лишь усмехнулся и, скрестив руки на груди, уставился на экран телевизора. Ах ты ж, сволочь! — Зря я пришла сюда. Просто хотела поговорить по-человечески, попрощаться. А ты… Эгоистичный гад. Плевать ты на меня хотел, — прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза. Нужно что-то придумать. Нужно выбраться отсюда. Бросаю взгляд на окно, там решётка — не вариант. А других путей и нет. Если только… — Кость, пожалуйста. Он же разозлится. Тебе всё равно, ты уйдёшь, а я не хочу, чтобы он думал обо мне то, что думаешь ты. Я его люблю, — на этих словах он морщится, будто съел лимон. — Да открой ты эту проклятую дверь!

Костя встаёт с кровати, зло хватается за костыль и прыгает ко мне. Дергает ручку, но дверь не поддаётся.

— Заперто снаружи, я не могу открыть, — ставит костыль, упирается руками в стену по обе стороны от меня. Я оказываюсь зажатой и испуганно дёргаюсь, чтобы увернуться. — Подожди. Ты, правда, его любишь? По-настоящему?

Пожимаю плечами, опускаю голову.

— Я не знаю, Кость. Мне хорошо с ним. Мне нравится защищённость, которую я ощущаю рядом с ним, нравится, как он меня целует. Мурашки по коже и дрожь в ногах… Нравится просыпаться с ним по утрам и видеть его лицо. Это любовь? Настоящая?

Он тяжело вздыхает, опускает одну руку.

— А ты свою жизнь без него представляешь? Вот завтра проснёшься, а его нет рядом. Ты сможешь жить дальше?

Мотаю головой, в груди становится тяжело и тоскливо. А я ведь никогда об этом не задумывалась. А что если однажды подобное случится?

— Нет. Я не хочу это представлять. Я не хочу, чтобы Иван исчезал из моей жизни.

Костя берёт костыль, медленно отходит от меня в сторону.

— Я скажу, что звал на помощь. Не мог сам подняться… Пришла ты. А как ты попала в изолятор, уже сама придумай.

Слабо улыбаюсь. Наверное, в нашем случае это можно воспринимать как мир.

— Спасибо. Он, конечно, вряд ли поверит, учитывая всю нашу предысторию, но я тебе благодарна.

Дверь открылась так внезапно и решительно, что я вжалась в стену и с ужасом уставилась на профиль вошедшего Ивана. Тот окинул нас взглядом, остановился на Косте.

— Выздоравливаешь? Это хорошо. Чем раньше очухаешься, тем скорее отправишься на свободу, — и поворачивается ко мне. — Что, Милка, заблудилась? Сэндвичи мне несла, но не туда угодила?

Поджимаю губы.

— Ты неправильно всё понял. Я объясню.

— Да что ты? — смотрит на меня хмуро и, видимо, всё же ждёт объяснений, а мне одного только хочется… Прижаться к нему и заплакать. Что и делаю. Прилипаю к его груди, кусаю губы, сдерживая предательские слёзы. Наверное, сказывается стресс. Я ведь ждала, что он нас с Костей обоих здесь и порешит, а он ждёт вот… Его тело напряжено как натянутая струна, и сердце бьётся так сильно, что отдаётся вибрацией под моей ладонью. — Ладно, — кладёт руку мне на затылок, поглаживает. — Пойдём. Выздоравливай, Костя, — звучит не очень дружелюбно, но могло быть и хуже.

Мою руку Иван отпускает уже у себя в кабинете.

— Садись.

Некрасиво и ни разу не изящно плюхаюсь в кресло, вытираю слёзы, что всё-таки побежали по щекам.

— И что мне с тобой делать? — садится за стол, нажимает кнопку коммутатора. — Ира, принеси два кофе. Мне как всегда, Милане с молоком и сахаром, — поднимаю на него растерянный взгляд. Он запомнил, какой я люблю кофе… И по имени назвал так, будто эта Ира должна меня запомнить. — Я слушаю, Милана. Охранник сказал, ты принесла мне сэндвичи. Дальше.

Ох, неудобно как всё вышло. Но я набираю в лёгкие побольше воздуха и рассказываю всё как на духу. То, как я прошла в изолятор, то, зачем пошла к Косте — всё. Что-то подсказывает мне, что он и так всё знает, а потому я не пытаюсь увильнуть или соврать. Да и не было в моих поступках ничего предосудительного. Разве что сам факт уединения с Костей.

И хоть Бекет не рассматривает несчастного подстреленного шалопая в качестве своего соперника, однако я отчётливо вижу ревность в его жестах и мимике. Это не может не радовать. Ведь в таком случае получается, что он что-то чувствует ко мне. Может, это и не любовь, но определённо что-то есть.

Замолкаю. Смотрю на его мощные запястья и длинные ровные пальцы, сцепленные в замок.

— Ещё раз отдашь мои бутерброды другому мужику, я отстрелю ему яйца.

Сдерживаю улыбку и иду в наступление.

— Кто я тебе? — ну, раз уж мы так откровенны сейчас…

Бекет убирает локти со стола, медленно отклоняется корпусом назад. Смотрит.



В кабинет вплывает Ира, повиливая крутыми бёдрами, проходит мимо и ставит поднос с кофе и пирожными на стол.

— Приятного аппетита, — улыбается, разумеется, не мне.

— Спасибо. Можешь идти, — наблюдаю, как Бекет провожает её взглядом, и всё то тёплое и нежное, что всколыхнулось внутри меня, снова оседает на дно. Он же пялится на эту секретутку! Прямо при мне! А я тут, глупая, о каких-то чувствах… — Ира! — тормозит её уже у самой двери. — С завтрашнего дня никаких юбок, здесь не бордель.

Ира что-то мычит себе под нос, негромко хлопает дверью.

— А кем ты хочешь быть для меня? — Бекет задаёт вдруг сбивающий с толку вопрос, и я не сразу реагирую, пару секунд смотрю на него непонимающим взглядом.

— Я не знаю… Я просто хочу определения моей роли в вашей с Маринкой жизни. Потому что для неё я новая мама, а для тебя просто любовница… Так не бывает.

Иван двигает ко мне тарелку с пирожными, сам берёт свою чашку с кофе и обходит стол. Садится в соседнее кресло, кладёт руку мне на шею сзади и слегка сдавливает.

— Ты не любовница, Милана. Ты моя женщина. Быть моей — значит быть моей во всём. И телом, и душой. Тебе не нужно задумываться о том, кем я тебя вижу. Ты член моей семьи. Этого достаточно. Ешь пирожные.

* * *

— Папа сегодня снова не придёт?

Откладываю книжку со сказками, пожимаю плечами.

— Не знаю, бельчонок. Папа сейчас очень занят.

Честно говоря, мне и самой интересно, чем таким занимается по ночам дяденька Бекет, что даже забыл о дочери. Уже не говорю о себе… Хотя чего это не говорю? Обо мне он так-то тоже забыл.

— Тогда дождись его и передай подарок, — показывает большую ярко-зелёную бабочку, вырезанную из цветной бумаги. Немного неровно, с зазубринами, но я знаю, что она старалась. Бедная малышка не знает, как угодить отцу, лишь бы он уделил ей немного своего драгоценного времени. Иногда я задумываюсь о том, как же одиноко бедной крошке и не могу понять, зачем её отцу целый город, если нет времени на одну маленькую девочку. Которая, кстати говоря, в случае чего не выберет себе другого папку, а будет любить того, который есть. Вот такого, какой есть, со всеми минусами и недостатками.

— Ух-ты, какая… Это ты когда успела? Я обязательно передам. Спи, — целую её в лобик и с удовольствием втягиваю в себя детский запах. — Люблю тебя.

— И я тебя люблю, мамочка.

От её слов уже знакомо щемит в груди, а потому я спешу выйти из комнаты, чтобы не зареветь белугой.

Иван возвращается уже под утро, я вскидываюсь ото сна. В руке зажата бабочка, быстро расправляю чуть смятые крылышки.

— Лежи, — он садится рядом, склоняется и целует. Мягко так, еле ощутимо. Ловит своими губами мои, слегка прикусывает, оттягивает нижнюю. — Сладкая, сонная Милка, — стаскивает одеяло вниз, скользит сухой, чуть шершавой ладонью по бедру. — И голенькая.

— Где ты был? — от него пахнет дымом и алкоголем. Не пьян, но явно подустал.

— Пришлось уехать на север города. Дела были.

— Какие дела? Шашлыки? — знаю, что смахиваю на ревнивую, ворчливую женушку, но мне не только за себя обидно. В конце концов, это несправедливо.

— Скорее пожары, — выдыхает устало, расстёгивает рубашку.

— Пожары? Опять бунт? — не то чтобы я сомневалась в непоколебимом авторитете дяденьки Бекета, но всё-таки настораживает. Уродов, развязавших резню много лет назад, так и не истребили до конца, они всё ещё среди нас, ждут удобного часа, когда снова можно будет пустить ослабленным людям кровь. Они ждут этого и боятся самых сильных мира сего. Потому, собственно, и начинают с прогрессивных городов и их управляющих, которые, в случае чего, смогут снова погасить вспышку. Такие люди как Бекет представляют для ублюдков опасность, и первый удар придётся именно по ним.

— Тебе не о чем волноваться. Набери мне ванну, я пока выпью, — Иван как всегда немногословен. Стаскивает грязную рубашку со следами сажи, обнажая свой мощный торс. Я залипаю на кубиках его каменного пресса и небольших татуировках, как та, на груди, с группой крови. Кусаю нижнюю губу, болью привожу себя в чувство.

Приближаюсь сбоку, обнимаю за шею, встав на носочки.

— А может, в бассейн? Или ты слишком устал? — я немножко эгоистична в своих желаниях, и Бекету это всегда нравится. Сейчас тоже не отказывает. Усмехается и, рывком прижав меня к себе, целует.

— Милка хочет поплавать? — ласкает шею своим дыханием, зализывает покрывшийся мурашками участок кожи.

— Было бы неплохо. Уснуть я теперь точно не смогу. Душно очень.

— Да, пойдём. Сам освежиться хочу.

Ведёт меня за собой, крепко сжимая руку. С Иваном что-то не так, я это чувствую, но спрашивать не решаюсь. В конце концов, он не Маринка, захочет — сам расскажет.

Он останавливается у бассейна, снимает домашние штаны и прыгает в воду. Выныривает, мотает головой, разбрасывая вокруг брызги, и манит меня к себе:

— Иди.



Сажусь на бортик, опускаю ноги в уже остывшую воду. Иван тянет меня к себе за ногу, я падаю, глухой шум воды забивается в уши, а влажная прохлада, наконец, остужает изнывающее от жары тело. Выныриваю, обнимаю Бекета за шею, а тот набрасывается на мои губы и рывком сдирает с меня трусики. Ноги сводит судорогой желания, низ живота мгновенно скручивает в тугую пружину. Обхватываю его ногами, запрокидываю голову, подставляя для поцелуев шею. Чувствую его эрекцию, трусь промежностью, кусаю губы, когда тугая головка протискивается между моих складочек.

— Как хорошо в тебе, моя Милка. Горячо, сладко, — прогибает меня в пояснице, обнимая рукой за талию, и вторгается глубже, резче. Глотаю рвущийся из груди стон и двигаюсь в такт его размеренным, но сильным толчкам.

Сегодня Иван особо не церемонится. Быстро подводит нас обоих к разрядке, не останавливаясь и не пытаясь растянуть удовольствие. В его рваных движениях чувствуется некая агрессия, и я, наверное, неправильная девушка, но мне это нравится. Чувствовать его силу и мощь, как заполняет меня изнутри и прикусывает кожу на плече. На грани боли и невероятного наслаждения.

— Давай, девочка. Кончи для меня.

Ему нравится смотреть, как я распахиваю глаза и содрогаюсь от предоргазменных пульсаций. Нравится, когда выкрикиваю его имя и сжимаю член своими мышцами. Смотрит на моё лицо, не позволяя отвернуться, а сам стискивает челюсти, сжимает мои ягодицы, и на время мы становимся одним целым.

— Роди мне сына, — вжимается в меня, кончает с тихим рыком и сильным толчком пригвождает к борту. — Родишь?

Смотрю в его глаза — там мрак какой-то. Ничего не понимаю.

— Что с тобой? — провожу пальцами по его груди, всё ещё плохо соображая после оргазма.

— Сына хочу, — он не приказывает, не ставит перед фактом, что я должна ему родить ребёнка. Он словно… Словно просит меня. Такого Бекета я ещё не видела.

— Я подумаю над твоим предложением. Только если скажешь, что с тобой происходит.

Он измученно вздыхает, отстраняется и ныряет с головой. Я буквально чувствую, как рвётся тоненькая ниточка, что связывала нас так тесно последние полчаса. Ныряю за ним и в воде крепко обнимаю, прижимаюсь к его груди. Иван обхватывает мою талию одной рукой, плывёт наверх.

Лежим прямо у бассейна, смотрим на звёзды. Свет фонарей падает на наши лица, и боковым зрением я вижу, как блестят его глаза. Молчим. Меня эта тишина тяготит, давит на грудную клетку камнем.

— Ты ведь хочешь поговорить, да? Хочешь мне что-то сказать… Так говори. Я готова слушать, — голос вибрирует, неприятно режет затянувшуюся паузу. Я сама не уверена, что хочу услышать то, что сейчас не даёт ему покоя. А если он скажет, что я ему надоела? Но тогда зачем тот вопрос про сына? И почему он тянет с разговором?

— Дай мне пару минут. С мыслями собраться.

Приподнимаюсь, кладу руку на его грудь, усеянную бисеринками воды, и заглядываю в лицо.

— Ты меня пугаешь.

Иван улыбается мне как-то по-простому, ласково даже. Гладит пальцами по щеке.

— Я кое-что узнал, Мил. Кое-что, о чём жалею, но изменить уже ничего не могу. Завтра мне нужно уехать в один неблагоприятный район, и я не знаю, как надолго придётся там задержаться. Хочу, чтобы ты узнала обо всём от меня. Мне так спокойнее будет.

— Как нужно уехать? Опять? Но ты же только приехал! — получается слишком громко, и я мгновенно меняю тон. — Мы с Маринкой скучаем…

— Знаю, Милана. Что скучаете, в курсе. Но сейчас такое время. Нужно потерпеть.

— Хорошо, — нехотя соглашаюсь. Просто потому, что изменить ничего не в силах. — Так что я там должна узнать?

Чувствую, как рука на моей талии напрягается, прижимает сильнее.

— Те люди, что убили твоих родителей, были в моей банде. Я был их главарём.

