ГЛАВА 16

Крохотный оазис Таррэн покидал с сожалением. Но время отдыха закончилось, и спустя час после того, как эльф уснул, Лабиринт красноречиво дал понять: хватит прохлаждаться. И распахнул для гостей новую дверь, откуда на них повеяло прохладным ветерком.

— Знаешь, что-то мне это не нравится, — призналась Белка, едва ступив в услужливо открывшийся коридор. Эльф шагнул тоже, опередив ее буквально на секунду, заглянул в прохладный тоннель, но поежился от встречного ветра, с тихим хрустом раздавил сапогом крохотные белые кристаллики, в изобилии усеивающие пол, и наконец нерешительно остановился.

Что за… лед? Откуда тут быть льду?! Они же миновали воду, разве нет? Тогда что за напасть? Торк! Но делать нечего — путь назад уже перекрыт, дорога впереди одна-единственная, свернуть некуда, потому что Лабиринт заранее об этом позаботился. Вокруг ощутимо похолодало, изо рта стали вырываться белые облачка пара, обдало невесть откуда взявшимся сквозняком, а под ногами со зловещим хрустом начали ломаться тонкие пластинки льда. Более того, тоннель впереди самым бессовестным образом изгибался! Да так круто, что не было никакой возможности выяснить, что же за каверзу решил подбросить им Лабиринт.

— Ты уверен, что мы движемся правильно? — снова подала голос Гончая, у которой всего через пару десятков шагов начали замерзать руки.

Эльф скосил на нее глаза и с беспокойством отметил, что змеиная чешуя на ней стремительно покрывается изморосью. Вокруг, кажется, стало еще холоднее. Настолько, что он без всякого стеснения закутался бы в теплое одеяло и с удовольствием напялил меховую шапку. Однако ничего похожего поблизости не оказалось. И если у него на плечах висела кожаная куртка в довесок к рубахе, то клацающая зубами Гончая щеголяла в одной лишь чешуйчатой броне. И тонкий доспех явно не защищал ее от мороза.

— Оставь, — поморщилась Белка, когда его руки дернулись к вороту. — Твоя куртка меня не спасет, а тебе еще пригодится. Потому как, думается мне, ветер определенно крепчает.

— И что?

— А то! Ты ж у нас герой! Собой прикроешь, защитишь слабых и накормишь сирых… сп-паситель! Стой, кому сказала! Не трогай куртку! Вот продует тебя на таком морозе, сам будешь виноват, — буркнула она. — Иди вперед, ушастый, а я, так и быть, сзади пристроюсь. Так и теплее, и удобнее будет, потому что я вовсе не уверена, что нас в скором времени не сдует. А ты и потолще, и потяжелее… какое-никакое, но все-таки укрытие.

Таррэн скрепя сердце признал, что она права. Но решения все равно не изменил — упрямо стянул куртку и быстро накинул ее на Гончую, пока та не вздумала отказаться. Закутал, как младенца, застегнул на все пуговицы и с сожалением подумал, что больше ничего сделать не может, потому что шляпы у него не было, от рубахи проку никакого, а по поводу штанов лучше даже не заикаться. Оставалось пожертвовать тем, чем мог, и надеяться на то, что этого будет достаточно, чтобы она не замерзла.

— Таррэн!

Эльф быстро отвернулся и, не слушая возражений, пошагал вперед. Белка посопела, побурчала для приличия, а потом подвернула чересчур длинные рукава восхитительно теплой куртки и поспешила следом, пока глупый нелюдь не вляпался во что-нибудь серьезное. Быстро нагнала, пристроилась сзади и, ступая след в след, посеменила по еще теплым следам, старательно наступая на его широкие отпечатки, из которых не успело выдуть тепло.

Словно дожидаясь неудачливых путников, из-за угла хищным зверем набросился свирепый ветер, заставивший обоих плотно зажмуриться и непроизвольно задержать дыхание.

Гончую тут же передернуло. По лицу немедленно забарабанили маленькие градины, вокруг завыла самая настоящая метель. Температура в тоннеле снова понизилась, да так резко, что это казалось невозможным. Под ногами появились первые маленькие сугробы, которые приходилось месить сапогами, а затем, низко пригнувшись, буквально проламываться вперед сквозь быстро крепчающую вьюгу.

Скажи кому, что из адского пекла они снова попали в зимнее царство, не поверят же! А так оно и было! Лабиринт словно издевался над своими жертвами, нарочно подсовывая неодетым гостям именно то, чего они меньше всего ожидали встретить.

Таррэн уверенно шел вперед, принимая на себя удары разбушевавшейся стихии. Его ноги тонули в рыхлом снегу сперва по щиколотку, но вскоре стали проваливаться уже до середины голеней. Волосы покрылись инеем. Ресницы обледенели, на щеках появился нездоровый румянец. От горячего дыхания на вороте рубахи повисли острые сосульки. Сильные плечи напряглись, пытаясь удержать стремительно убегающее тепло, зубы до скрипа сжались. Одной рукой ему приходилось прикрывать глаза от ветра, а второй нащупывать перед собой стену. Да еще и ноги ставить крайне осторожно, чтобы не споткнуться или не поранить онемевшие от мороза пальцы о невидимые камни, так как он был совсем не уверен в том, что сумеет вовремя почувствовать неладное.

А тоннель все не кончался. Он, как специально, продолжал издевательски тянуться вдаль, непрерывно изгибался, путал и уводил стремительно замерзающих путников куда-то вниз, на самое дно. Ни одного прямого участка по пути, ни единой развилки, ни даже крохотного уступчика, за которым можно было переждать непогоду или хотя бы передохнуть. Лабиринт насмехался, вынуждая гостей цедить страшные проклятия, и виток за витком уводил их все ниже.

Через какое-то время эльф отчетливо понял, что не сможет бесконечно бороться с лютым холодом: его буквально вымораживало изнутри. Потом был вынужден признать, что переоценил свои силы и что ничего не видит впереди, но внутренним зрением ощущает, что дрянной коридор заканчивается, и там есть еще один зал. Быть может, в нем станет теплее?

Позже эльф сообразил, что уже стоит в том самом зале, но тепла в нем не только не прибавилось, а стало еще хуже. Белоснежные сугробы возвышались уже до колен, и сквозь них приходилось идти, как в свирепую пургу на самой окраине мира. Пальцы на руках почти перестали гнуться и скрючились некрасивыми клешнями. Ноги он перестал чувствовать раньше, однако интуиция подсказывала, что внизу под слоем рыхлого снега лежит сплошной покров из грубо смерзшегося льда. Причем с очень острыми кромками, которых его пострадавшие сапоги явно не выдержат.

Единственный выход был в скорости: чем быстрее им удастся покинуть виток, тем лучше. Но ветер, как назло, усилился и тормозил их движения.

Таррэн пригнулся, упрямо ломясь сквозь бурю, которая все стремительнее набирала обороты, и с беспокойством подумал о маленькой Гончей, что ухватилась сейчас за его пояс и едва сдерживала дробный стук собственных зубов.

Как она? Справится? Дойдет?

Внезапно в спину что-то с силой ткнулось, и эльфа даже через рубаху обожгло прикосновением.

— Н-не подумай плохого, ушастый, — клацая зубами, предупредила поскользнувшаяся Белка, неохотно отстраняясь. — Я н-не специально. Это в-вынужденная мера. Чтобы ты не околел от холода, ясно?

Таррэн покосился на ее побледневшее лицо, приметил отчетливую дрожь, которую она уже не могла скрыть, и с тревогой поджал губы. А затем неожиданно решил, что Белка, как ни хорохорилась, все же немало отличается от коренных обитателей Серых пределов. Хотя бы потому, что местное зверье весьма равнодушно относилось к холоду, ужасно не любило огонь и старательно избегало приближаться к нему даже на сотню шагов. А Белка, напротив, оказалась не готова к морозам.

Вон как трясется, хоть и пытается выглядеть невозмутимой. Губы посинели, а доспех, способный уберечь от жара саламандры, стал жестким и неподатливым. Будто сковал ее нерушимой броней, заключил в ледяные объятия, покрылся белоснежной коркой и начал определенно ее тяготить.

Белка неожиданно покачнулась и с неимоверным усилием сделала новый шаг, цепляясь онемевшими пальцами за эльфа как за поводыря. Неуверенно шагнула раз, другой, третий. Но все медленнее и неохотнее, будто передвигалась на несмазанных шарнирах. В какой-то момент она странно дрогнула и почти застыла, словно окончательно влипла в гигантскую паутину. А через пару шагов остановилась полностью, прекрасно понимая, что больше не сдвинется.

От этой мысли в ее глазах метнулся настоящий ужас, лицо напряглось, но тело даже не дрогнуло. Только натужно хрустнул обледенелый доспех, негромко скрипнули примороженные чешуйки, и все. Могучая Гончая окончательно примерзла, провожая тоскливым взглядом медленно удаляющийся силуэт эльфа.

«Иди, — подумала она, пошатнувшись от очередного порыва ветра. — Ты важнее. Ты должен».

Доспех издал пронзительный скрежещущий звук и, словно в отместку, сдавил грудь ледяными тисками.

Таррэн обернулся на шум, вовремя углядел беспомощную Гончую и, прыгнув обратно, едва успел схватить ее на руки. Мышцы протестующе заныли, потому что никак не собирались тащить обледенелую статую, но все-таки справились. Он успел ее поймать, а затем до боли сжал челюсти и пошел дальше, один, прижав неподвижную Белку к груди и старательно отогревая ее своим дыханием.

— Дурак, — неслышно прошептала она, едва губы смогли шевелиться. — Ты важнее… брось!

Он упрямо мотнул головой.

— Нет.

— Таррэн, пожалуйста!

— Нет! — свирепо выдохнул эльф.

Теперь, когда его руки оказались заняты, он больше не мог уберечь лицо от неистовствующей стихии. Бешеный ветер с воем стегал его кожу, безжалостно выворачивал веки, холодной змеей пробирался под ворот, толстой коркой льда покрыл волосы, щеки, нещадно морозил нутро. Метель внезапно закрутилась так плотно, что перед шатающимся эльфом встала сплошная стена: снизу — слипшаяся, отвратительно плотная масса до самых бедер, сверху — колючая вьюга. Каждый шаг теперь давался с огромным трудом. Руки как обняли неровно дышащую Гончую, так и примерзли, не способные ни защитить ее больше, ни отпустить. Сердце и вовсе превратилось в кровавую сосульку, но слезящиеся глаза ни на миг не отрывались от искаженного лица Гончей, которая продолжала беззвучно что-то шептать.

— Пусти… пусти… брось сейчас же, придурок!..

Таррэн лишь рычал сквозь плотно сомкнутые губы.

Он не смог бы ее выронить, даже если бы захотел: пальцы просто не гнулись. Зря она просила, умоляла. Но даже если бы руки могли шевелиться, он бы сделал лишь одно движение — перехватил ее поудобнее, чтобы не потерять по дороге, и прижал к себе так крепко, как только позволила совесть. Он не мог ее оставить, потому что это значило бы оставить свою душу. А потому упорно тащил на себе, боясь только одного: что ледяной плен скует ее слишком сильно и в один прекрасный момент уже не позволит сделать вдох.

Весь окружающий мир сузился для него до крохотного островка длиной в один неимоверно долгий шаг. Спереди, казалось, намело целые горы снега, громоздящиеся одна над другой так плотно, словно готовились погрести под собой дерзкого нелюдя с головой. И с каждой минутой они становились все выше, круче и неприступнее. Только в паре шагов за спиной еще виднелась проторенная им дорожка, но и она стремительно исчезала за густыми белыми облаками.

Отчаявшись разглядеть хоть что-то, Таррэн в конце концов прижался лбом к холодной щеке Белки, закрыл глаза и лишь пытался уловить ее дыхание, которое опять стало ненормально редким. Прочная чешуя сжималась вокруг нее подобно смертельной удавке, и очень скоро должна была прекратить мучения.

По щеке Белки скользнула крохотная слезинка, но мигом застыла блестящей драгоценностью, заставив эльфа несильно вздрогнуть и поднять голову: Гончая прекрасно понимала, что происходит.

«Уходи! — молча кричали ее глаза. — Ты еще можешь! Не трать силы!»

«Нет, — подумал он, остро жалея, что не может даже пошевелить губами. — Ни за что».

«Болван!»

«Ну и пусть».

«Таррэн!..» — Белка едва не взвыла, но смогла лишь судорожно вдохнуть и с каким-то злым удовлетворением констатировать, что ее время все-таки закончилось. Не слишком-то его оказалось много, не слишком оно было хорошим. Зато теперь ей больше не придется мучиться ни с узами, ни с проклятием своим, ни с дурным нелюдем, который так мало ценит столь редкую в наши дни изиаровскую шкуру. К тому же Крикун, сам того не зная, оказал остроухому услугу, потому что упрямому идиоту все равно придется ее бросить: тащить труп, шагая по грудь в обледенелом сугробе, мог только безумец. Но тут уже нечего жалеть и не на что надеяться. Придется ему смириться и дальше идти одному.

«Я больше… не могу… дышать… брось!»

Она на мгновение замерла, во второй раз за последние сутки ощущая дыхание Ледяной богини, сделала еще один долгий выдох и наконец застыла, невидяще уставившись перед собой. Какое-то время ее сердце еще трепетало, отчаянно не желая сдаваться, но потом веки плавно опустились, зрачки резко сузились, а затем начали медленно расширяться. Перед глазами у Белки все поплыло, сознание помутилось, куда-то исчез страшный холод. Пришло мягкое, живое, долгожданное тепло. Блаженное тепло, которого она почти не знала.

Таррэн, почуяв неладное, тоже остановился и с тревогой всмотрелся в припорошенное снегом лицо, затем приложил ухо к груди, к губам. И внутренне похолодел: Гончая действительно не дышала.

— Белка? — хрипло прошептал он. — Белка! Очнись! Ты меня слышишь?! Белка!!!

Она не пошевелилась. Казалось, она просто уснула, но у эльфа что-то оборвалось внутри: не умела она сдаваться, не могла просто так забыться и оставить его умирать одного. Нет, только не она!

— Белка!

И снова тишина. Ни шороха, ни вздоха, ни мимолетной улыбки на посиневших губах. Только еще одна слезинка скользнула по щеке да медленно угасли голубые радужки, красноречиво свидетельствуя: все закончилось, и это совсем не сон.

Она не вздрогнула даже тогда, когда он со стоном прижался к ее губам в безумной надежде вдохнуть в нее жизнь. Не почувствовав тепла, Таррэн содрогнулся от ощущения непоправимого: перед ним была статуя — холодная, неподвижная и… мертвая.

Таррэн застонал уже вслух, шаря по равнодушному снегу полубезумным взглядом. Он стоял, опасно пошатываясь, в самом центре бушующей бури. Не чувствуя колючих льдинок, впивающихся в щеки. Не видя ничего вокруг. Не замечая, как из многочисленных порезов сочится кровь. Только на душе вдруг стало оглушительно пусто и почти так же холодно, как в проклятом Лабиринте.

Белик… Белка… малыш…

Лабиринт пугливо притих, ощущая отголоски горя хозяина, но Таррэн уже ничего не видел: упав на колени, он вжался лицом в заледенелый доспех Гончей и тихо застонал, понимая лишь одно: он опоздал.

«Белка…»

Где-то неподалеку злорадно расхохоталась извечная тоска.

— Будь ты проклят! — неистово выдохнул темный эльф, вдруг вскинув запорошенное снегом лицо к потолку. Внутри него шевельнулась потревоженная сила. И послушный «Огонь» заструился по венам, с ревом выжигая поселившийся там холод.

— Будь ты проклят! — раненым зверем взревел наследник Изиара, горестно прижимая к себе неподвижное тело, и мир мгновенно потонул в пламени его ненависти — к проклятому прошлому, к жестокому настоящему и к будущему, которого не будет. К этому небу, что никогда больше не засияет восхитительной синевой ее глаз. К проклятому долгу. К сотни и тысячи раз проклятой крови темного эльфа, позволившей Лабиринту забрать еще одну жизнь.

Таррэн крепко зажмурился, позволяя магии вырвать изнутри все, что еще жило. Зачем ему теперь? Он вздрогнул, когда в тело вонзились миллионы иголок, захрипел от боли в изувеченных ногах и жадно глотнул резко потеплевший воздух. Ничего, ему уже недолго осталось — огонь, как известно, не щадит живущих. А посмертное проклятие мага и вовсе живет лишь за счет призвавшего его безумца — «Огонь жизни» полыхает недолго, зато очень мощно. Как раз что ему нужно.

Поднявшееся до самого потолка пламя мгновенно испарило наметенные возле эльфа сугробы. Окатило расплавленной лавой весь зал, плеснуло горячей волной на стены. А затем с бешеным ревом ударилось во что-то твердое, взвыло в последний раз, разочарованно откатилось и вернулось к хозяину.

По телу эльфа прокатилась вторая волна неистового жара. Таррэн разом взмок, ощутил стремительные ручейки, бегущие по разгоряченному телу. Почувствовал талый снег на холодных щеках, судорожно сглотнул, смутно дивясь его соленому привкусу. Надолго застыл, горестно зажмурившись и пытаясь уйти следом за Белкой. Но не смог: Лабиринт в последний момент остановил бешеную пляску огня. Просто задул гигантскую свечу чужой ненависти и оставил измученного эльфа в горестном одиночестве. Живым. Полностью опустошенным. И снова проклятым.

Когда Таррэн открыл глаза, то обнаружил себя стоящим посреди выжженной дотла пустыни, на расплавленных от жара камнях. С заметно полегчавшей ношей на отчаянно ноющих руках, с которых тоже капало, будто с деревьев по весне. А в нескольких десятках шагов впереди, за широкой просекой из оплавленных стен, до сих пор искрила покореженная и нещадно оплавленная дверь.

Перехватив обмякшее тело Белки, он как в бреду доковылял до спасительного выхода, который сам же и сотворил. С каким-то поразительным равнодушием констатировал, что почти выпустил на волю «Огонь жизни», что мог уничтожить разумный Лабиринт и амулет. С сожалением подумал, что именно это послужило причиной столь резкой перемены климата. А затем с накатившим ожесточением решил закончить начатое. Сегодня же. Сейчас. Сразу после того, как найдет подходящее место для могилы.

Он не стал оборачиваться, заслышав тихий звук закрывшегося прохода за спиной: это уже не имело значения. Ничто больше не имело значения. Даже жизнь.

Эльф прошлепал босыми ногами в угол небольшого оазиса — точь-в-точь такого же, как оставленный им немногим ранее. Затем некстати вспомнил, что в то время Белка была еще жива и, не сдержавшись, застонал, потому что в отличие от нее все еще мог чувствовать и пока еще мог страдать. После чего с величайшей осторожностью положил Гончую на траву, бережно отер ее осунувшееся лицо, на котором блестели прозрачные капельки, подозрительно похожие на слезы. А затем измученно прижался щекой к ее лбу и так замер, не в силах поверить, что не смог ее защитить.

— Белка…

Таррэн не знал, зачем продолжает гладить ее лицо, зачем ждет чего-то и все еще надеется на чудо. Почему не может отпустить и бездумно перебирает каштановые пряди, по которым от каждого прикосновения проскакивали крохотные серебристые искорки. Все внутри него омертвело и утратило всякий смысл. То, что горело, угасло. А он просто сидел, закрыв глаза, и терпеливо ждал, пока до разума наконец дойдет ужасающая правда.

Он не сразу сообразил, почему в груди снова разгорелся пожар, там что-то неровно стукнуло, а по телу пробежала знакомая горячая волна. Словно ураган прокатился по позвоночнику, с шумом ворвался в сердце и рассыпался обжигающими искрами, от которых стало хорошо и спокойно. Как-то правильно, что ли? Он не мог объяснить. Просто в какой-то момент мир изменился снова, став понятным, ясным, как его собственные чувства, и именно это понимание вдруг принесло измученному эльфу долгожданный покой.

— А ты упрямый, — вдруг хрипло прошептала Белка, не открывая глаз. — И еще более настойчивый, чем Элиар. Думаешь, я нанималась замерзать рядом с тобой только для того, чтобы потом едва не сгореть?!

Таррэн растерянно замер, испуганно зарывшись ладонью в ее густые волосы. Да как же это… Неужели? Ведь такого не бывает, не может быть, потому что это невозможно! Белка? Живая?

В ответ на него снизу вверх уставились два знакомых до боли голубых озерца, от одного взгляда которых глупое сердце ухнуло куда-то вниз. А потом загрохотало так, как никогда в жизни себе не позволяло.

— Как тебе только в голову пришло выпустить «Огонь жизни»? — простонала Гончая и наконец вяло пошевелилась. — Сам едва не сгорел! Совсем дурак! Ты о чем думал, когда собирался развалить это капище по камешку?! Я, между прочим, еще домой намереваюсь вернуться. Вот была бы у тебя на руках жалкая, обугленная, противно воняющая…

— Белка!

— Точно, — притворно вздохнула она, пытаясь повернуться на бок, но смогла лишь чуть приподнять лицо и уткнуться ему в грудь. — Я же говорила, что меня сложно убить! Так что не надейся — не помру вам на радость. Тебе придется еще помучиться, и немало… ох, как жжется! Между прочим, это все братец твой виноват! По его же вине мою шкуру не каждой стрелой проткнешь и далеко не каждым мечом поранишь! Этот некоронованный урод, чтобы ты знал…

Темный эльф, внезапно ожив, с тихим стоном наклонился и обнял ее так крепко, как только смог.

Боги, боги, боги… Она все-таки живая! Почти невредима и снова, как водится, язвит из последних сил! Кажется, Лабиринт не смог ее забрать! Не сумел сломать возведенные наследником трона барьеры! Не смог переломить его волю и его защиту вокруг этой маленькой, двуличной, но совершенно замечательной Гончей, от присутствия которой можно действительно сойти с ума.

О владыка! Что же Талларен вложил в свою лучшую игрушку?! Какой неимоверной силой наделил эту измученную девчонку, которая сумела в который раз вырваться с того света?! Какие же руны на ней горят, если она способна делать такие потрясающие вещи?!

— Белка…

— А?

— Ты правда живая? — простонал Таррэн, бережно держа ее на руках и жадно вдыхая запах ее пышных волос. Боги, как она пахла! Как умопомрачительно пахла медом и угрозой! Век бы сидел и наслаждался, даже если бы это грозило страшными муками! Но какое же это счастье — просто быть рядом и знать, что с ней все в порядке! Чувствовать, как колотится суматошное сердце, слышать неповторимую музыку ее голоса, привычно сдерживать желание приникнуть к ее губам и жадно пить, пить, пить ее вкус, ее запах, вбирая в себя всем существом.

Нет. Кажется, это он умер и только что воскрес! Кажется, это он сейчас не дышал, это он пропадал в темноте и угасал на глазах. И пусть это никогда не станет настоящим, пусть она никогда его не примет… ничего, лишь бы не прогнала. Лишь бы осталась рядом еще на мгновение. Хотя бы на краткий миг, и этого хватит.

Таррэн, забывшись, коснулся губами ее волос и снова с наслаждением вдохнул их запах.

Живая…

Белка сердито фыркнула, но брыкаться не стала: устала. Вместо ответа она по-хозяйски пристроила голову на его плече и блаженно замерла, словно не замечая, что его пальцы нежно перебирают короткие пряди одну за другой, а временами и вовсе легонько гладят кожу на щеках. Его глаза горели непонятным красновато-зеленым светом. От них шло ощутимое тепло, и ей было хорошо. Спокойно, уютно, просто замечательно. И в этот момент она не пожелала разрушить чужую, искреннюю и нескрываемую радость. Потому что хотя бы раз, один-единственный раз в жизни можно было позволить себе эту крохотную слабость.

— Живая, — промурлыкала Гончая, сладко жмурясь, как самая настоящая кошка. — Я умею на время отключаться и играть в жука-притворяшку, имитирующего смерть. Это позволяет не тратить силы и переждать даже такую гадость, как метель и обледеневшая чешуя на боках. Но кто бы мог подумать, что питоны окажутся настолько уязвимы к холоду?

— Но как, Бел? — прошептал темный эльф, тихонько потеревшись носом о ее макушку.

— Ты ведь видел, что со мной сделали?

— Да, — тихо вздохнул Таррэн, все еще не в силах поверить.

— Твой брат не хотел, чтобы кто-нибудь испортил его любимую игрушку. И выложился так, как, наверное, никогда в жизни, так что теперь на мне горит много рун, ушастый. В том числе и те, которые защищают от вашей магии. Более того, на меня вообще ни один маг не способен воздействовать: ни во вред, ни на благо. И только для наследников Изиара я более открыта. Правда, лишь тогда, когда мне не желают причинить боль. То есть ты можешь вылечить мне маленькую ранку, как это случилось на заставе, помочь вправить сломанную руку, даже восполнить мои силы, если приспичит, но не более. Если вздумаешь ударить, руны отторжения вернут этот удар, усилив его в несколько раз. Решишь наложить чары, и они просто соскользнут. Соберешься поранить, и ничего из этого не выйдет. Думаю, Талларен опасался мести от «дорогих» родственников за такую подставу. Но в то же время не хотел, чтобы я бездарно погибла. Потому и выбрал такое странное решение: избавил меня от магии людей, гномов и перворожденных, но оставил небольшую лазейку для единокровных родичей, которые хоть и не смогли бы причинить мне вред, вполне способны оказать посильную помощь.

— Хочешь сказать… — странно дрогнул эльф, — кровь Изиара позволяет мне быть с тобой рядом?

— Ну ты ведь здесь? И еще живой. Даже успешно сопротивляешься, хотя любого другого на твоем месте уже скорчило бы от боли. Здорово, да?

Таррэн прикусил губу, неожиданно поняв истинную причину, по которой смог нащупать узы единения, связывающие ее с грозной хмерой. Почему сумел вылечить рану от зубов саламандры. Почему, наконец, Белка выжила после ее бешеного огня — кажется, она просто защищена от любой угрозы так, как ни одно существо на Лиаре!

— Да, — словно подслушала она его мысли. — Твой дерьмовый братец не хотел меня потерять — я досталась ему слишком дорогой ценой. Он почти три века искал сочетание знаков, позволивших бы изменить человека так, чтобы вы… чтобы твоя раса жила. Ему был нужен не просто наследник, не просто женщина, которая была бы вернее рабыни и подарила бы этого наследника… Ему было нужно живое оружие, способное дарить смерть одним взглядом или касанием. Убивающее по его приказу. Бездумное, покорное, совершенное оружие, которое принесло бы ему сумасшедшую власть, открыло бы любые двери и даже расчистило бы дорогу к трону. Но я не хочу сейчас об этом вспоминать.

Белка прикрыла глаза и умолкла, заново переживая свое страшное прошлое. Таррэн молчал тоже, потому что не находил слов, чтобы помочь ей исцелить израненную душу. Он лишь хотел, чтобы эта часть ее жизни никогда больше не возвращалась. Чтобы Белка избавилась от боли. Воскресла. Ожила по-настоящему. Ради этого он был готов на все. Даже на то, чтобы и дальше держать ее на руках, рискуя лишиться последних крох рассудка, и тихонько гладить мягкие волосы, страстно надеясь, что это поможет ей успокоиться.

— Твой брат наложил на меня руны защиты, — неожиданно призналась Гончая. — Это ты уже знаешь. Но, если честно, он использовал не только их. Ты меня слушаешь?

— Да, — тихо шепнул темный эльф, наслаждаясь каждым мгновением и мечтая о том, чтобы этот миг никогда не закончился.

— На мне еще есть руны сродства, отторжения, влечения, изменения. Талларен использовал все свои знания, чтобы закрыть меня от существующих и еще не созданных ядов. Он придал моей коже крепость камня. Он дал мне новое лицо, новое тело и невероятно долгую жизнь, чтобы я скрашивала его бессонные ночи. Можно даже сказать, что он создал меня заново, но за это…

Белка прерывисто вздохнула.

— Он отнял у меня возможность самой жизни. Он уничтожил мое прошлое, будущее, стер меня из этого мира, как стирают рисунок на мокром песке. А взамен нанес свой собственный — тот, который изменил меня навсегда. Из-за этого я перестала быть Белкой. Я больше не человек, Таррэн. Я… я даже не знаю, кто я! Наверное, чудовище? Может, пересмешник был прав?

— Мне жаль, если ты так думаешь, — прошептал Таррэн, прижимаясь щекой к ее макушке. — Потому что для меня ты все равно останешься Белкой.

— Жаль? — горько улыбнулась она. — У меня на спине вырезаны руны полного подчинения, эльф, а ты говоришь, что тебе жаль?! Неужели ты не понимаешь?! Неужели не слышишь? Я убью тебя, если ты только сглупишь! Уничтожу твою личность полностью! А ты говоришь — жаль!

Он устало прикрыл глаза. Так вот в чем дело! И вот почему старая Грета велела ему не смотреть! Руны подчинения! Руны, способные уничтожить саму суть живого существа, если на активный рисунок бросить даже мимолетный взгляд! Прежний вожак Гончих не сумел удержаться и пропал! Руны, вот где ответ!

— О боги… сколько же их у тебя? — в ужасе прошептал Таррэн.

— Четыре. Для тела, души, сердца и духа, — неестественно ровно сообщила Белка. — Тем, кто увидит их целиком, грозят безумие и смерть. Полное подчинение, если ты понимаешь. А тем, кому повезет рассмотреть первые две, — вечная каторга чувств, от которых не спасет ни время, ни расстояние, ни магия. Запомни, ушастый: я живая приманка. Ходячий афродизиак, на котором с одной стороны выжжены руны, заставляющие вас кидаться навстречу. А на другой — руны подчинения, от которых вы сходите с ума и теряете себя прежних. Спереди — сладкая начинка, сзади — смертоносный капкан. Если я оплошаю, не догляжу, кто-то из вас может погибнуть. Нет, он не умрет, не забудет прошлого, не утратит силы, но он никогда больше не будет прежним, понимаешь? Хоть король, хоть бродяга; эльф, гном или человек — никому не будет спасения, а я этого не хочу. Даже для тебя.

— Неужели нет никого способа?..

— Нет. Только смерть.

— Это наша вина. Прости.

— Тебе не за что извиняться, — покачала она головой. — Ты другой. И не спорь, я знаю, о чем говорю. Ты настолько отличаешься от брага, насколько я сама отличаюсь от обычной девчонки. Тебя даже ненавидеть не получается как следует, и я уже сомневаюсь в том, что ты вообще темный!

— Почему же? Я чистокровный темный, — горько усмехнулся эльф. — Чище просто не бывает.

— Да, в вас с братом течет одна кровь, но и во мне ее хватает. Так что, можно сказать, мы все прокляты: я, он, ты… Пусть вы и родичи, но теперь это не имеет никакого значения. По крайней мере, для меня.

— Знаешь, почему я отрекся? — неожиданно спросил Таррэн. — Знаешь, почему ушел из леса? Почему бросил род и семью вопреки воле совета? Именно из-за того, о чем ты говорила. Ты ведь помнишь многое из того, что знал Талларен? Он поделился с тобой памятью?

— Да. Он хотел, чтобы я знала, зачем он так поступает.

— Ты была права, — измученно вздохнул эльф. — И он тоже не обманул, когда накладывал узы, потому что мы на самом деле вымираем как раса. Ты была права во всем: мы теряем себя. Нас становится все меньше, словно идет война.

— А это и есть война, — невесело хмыкнула Гончая. — Ваша персональная война на выживание, в которой, как известно, все средства хороши.

Таррэн внезапно напрягся.

— Ты… видела?

— Да, — не стала отрицать Белка, и глаза ее холодно блеснули. — Я знаю, что была не единственной, кому выжгли эти проклятые руны на коже. Талларен хотел, чтобы я это знала. Прониклась теми «жертвами», которые он принес ради меня. Хотел, чтобы я помнила, сколько времени он потратил, чтобы подобрать правильную комбинацию рун. Я все знаю. Даже то, что никто, кроме меня, после такого не выжил.

Таррэн внутренне похолодел. Да, он предвидел это. Чувствовал, что причина ее ненависти крылась не только в брате, но и в том, что ему в свое время не помешали. Если она видела то, что сотворил наследник трона, то, значит, знает и все остальное.

Эльф прерывисто вздохнул и медленно отнял руку, не зная, имеет ли право прикасаться к ней после всего, что сделали его родичи.

— Ты был там в тот день, — сухо сообщила Белка. Без злости, без раздражения, просто констатировала факт. — Ты смотрел, как они умирали. Я видела твое лицо в его памяти. Ведь так?

— Да, — неслышно согласился Таррэн.

— Ты знал, что происходит?

У эльфа по лицу пробежала болезненная судорога.

— Их было двадцать, — тихо сказал он, с трудом заставляя себя вспоминать. — Два десятка девушек — красивых, невинных… чужих невест, оторванных от семьи и родного дома. У них не спрашивали согласия. Темный лес никогда не ценил смертных. Их презирают, ненавидят и даже убивают… охотно. Перворожденные не утруждают себя этическими нормами в отношении короткоживущих. Мы правили на Лиаре много тысячелетий, мы еще помним, как зарождалась ваша раса. Как мы помогали ей родиться из грязи и отбросов, из боли и пепла. Как выводили к свету и делились знаниями. Вы казались нам слабыми, беззащитными птенцами, которые вскоре после рождения попытались укусить кормящую их руку. Негодными к сотрудничеству дикарями. Должен признать, что в этом есть какая-то доля правды.

— Я знаю, — неестественно ровно сказала Белка и умолкла, но он хорошо почувствовал, как она напряглась.

— Два века назад мой народ осознал истину, — печально улыбнулся эльф. — Мы наконец-то поняли, как дорого обошлась нам эпоха расовых войн. И то, что в этих войнах было утрачено самое дорогое, чем можно гордиться, — наше будущее, потому что в тех боях мы потеряли почти всю молодежь.

— Не продолжай. Я знаю эту историю. Как и то, что два века назад вы попытались исправить свою ошибку. Правда, за чужой счет.

— Темный владыка разрешил своему сыну попробовать кровосмешение — в глубокой тайне, в глубине священной рощи, куда заказан ход непосвященным. Он привлек к этому хранителей знаний, и все они согласились, что вопрос выживания расы стоит жизней нескольких смертных. Они работали много дней, пытаясь соотнести руны изменения так, чтобы люди могли дать нам новых перворожденных. Руны смешивали, меняли, наносили на кожу магией, краской, а затем и кровью. Их вытравливали и выжигали до тех пор, пока не стало казаться, что все получается… — Таррэн крепко зажмурился, как наяву видя вереницу искаженных мукой лиц. — Они изувечили двадцать невинных жизней! Ради того, чтобы уничтожить их, когда выяснилось, что родившиеся малыши были всего лишь полукровками!

— Талларен был в бешенстве, — обронила Гончая, сжав кулаки. — Я видела это, помню его ярость. Помню, как он убивал их. Сам, коротким ударом в сердце, одну за другой.

У нее вдруг расширились глаза, а перед внутренним взором пронеслись стремительно меняющиеся картинки: неподвижные тела, бесстрастные лица, перекошенная злобой физиономия палача, с досадой отвернувшийся владыка, скорбные физиономии старейшин. А затем еще одно, белое как снег лицо. Молодое, дико знакомое, но искаженное ужасом и внезапным пониманием.

— Таррэн!

— Я опоздал, — горестно кивнул эльф. — Я узнал слишком поздно и не успел спасти этих девочек. Меня не было в то время в священной роще, я учился управлять своей кровью в подземельях Иллаэра, потому что выпускать силу Изиара опасно даже для его прямого потомка. Мне так сказали. Меня заранее отправили подальше, потому что знали, что я буду против, — единственный дурак, кто имел голос в совете, но кого никогда не стали бы слушать. Я не давал им сделать этого прежде, и они не хотели, чтобы я узнал до того, как все закончится. Но я вышел наверх немного раньше и услышал крики…

Он устало прикрыл веки.

— Я сделал все, что мог, малыш. Я обвинил совет в ереси, я ранил четверых из тех семи, что стояли и смотрели, как убивают невинных. Я пошел против самого владыки, но этого оказалось недостаточно, потому что Талларен не забыл о своих планах. Лишь затих на время! чтобы через двести лет попробовать снова. И снова никто его не остановил.

— Ты пытался его убить! — тихо охнула Белка, внезапно увидев короткий поединок между братьями. — Тогда, два века назад, в священной роще, ты поднял мечи на наследника престола! Таррэн!

— Он заслужил.

— Но ведь ты…

— Ну и что, что темный? Разве это оправдание?! Он уничтожал детей как расходный материал. И он собирался сделать это снова, понимаешь? И сделал, будь он проклят! С тобой и Литой! А может, и с кем еще, я не знаю! И никто не знает, скольких он успел убить за эти два века! А тогда я надеялся, что справлюсь и наш лес никогда не узнает такого владыки. Но у меня не вышло: Талларен никогда не любил рисковать, а потому привел с собой пару прихвостней, которые, едва я сумел его ранить, помешали нам закончить поединок.

Эльф тяжело вздохнул и тряхнул головой, отгоняя подбирающуюся усталость.

— Потом был суд, обвинение. Мне назначили даже наказание. Глупо, да? Наказывать того, кому на роду написано умереть. Но я не дал им возможности позлорадствовать: произнес слова отречения, снял родовой перстень, срубил свою ветвь на родовом ясене и ушел.

— Предварительно стащив из сокровищницы владыки ключ?

— Было дело, — слегка смутился он. — Шум, конечно, поднялся страшный, меня долго искали и травили, как дикого пса… но не мог же я оставить его там, если знал, что он все равно понадобится? Конечно, я ушел! Правда, для этого пришлось забыть о магии, чтобы меня не опознали. Так я и стал обычным бродягой, у которого нет дома. Остальное ты знаешь.

Белка хмыкнула и вдруг самым бессовестным образом улеглась обратно, подтолкнув его замершую в нерешительности руку макушкой и сладко зевнув.

— Спасибо, что рассказал, — сонно пробормотала она, потершись щекой о его ладонь. — Я не все увидела тогда, потому что слишком уж это отвратительно. Все думала, как и что, пыталась сообразить, почему ты оказался там в этот день, но ничего не сделал. А теперь все встало на свои места. И я рада, что не прибила тебя по пути: ты действительно уникальный экземпляр.

— Ты не сердишься?

— Нет, — мурлыкнула она. — Более того, рискну попросить тебя об услуге. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — с нескрываемым облегчением улыбнулся Таррэн.

— Тогда не мог бы ты… только не вздумай ржать!.. не мог бы еще немного погладить мои волосы?

Эльф вздрогнул так, что она заметила и внезапно смутилась.

— Это совсем не то, что ты думаешь, ушастый. Мне просто нужно! Очень нужно, честное слово!

— Хорошо, — ошарашенно согласился Таррэн, бережно коснувшись слегка вьющихся прядей, легонько пощекотавших ему подбородок. От них пахло медом и чем-то неуловимо знакомым. Его рука сама собой пробежалась по влажной макушке, погладила, чувствуя, как тихонько покалывает пальцы, будто иголками. Затем осмелела и погладила уже увереннее — так, как давно хотелось. Наконец он совсем обнаглел и, зарывшись в каштановое море всей пятерней, блаженно прикрыл глаза. Едва не заурчал диким зверем, потому что никогда прежде ему не было так удивительно, бессовестно хорошо. В глухом подземелье, замерзший и слегка обгорелый, замученный, истощенный до предела, он сидел и улыбался, твердо зная, что ничего лучше в его жизни еще не случалось. Это была маленькая победа. Крохотный кусочек счастья, которого он никогда прежде не знал.

— Таррэн? — вдруг сонно встрепенулась Гончая. — У тебя что, резерв пустой? Чего так волосы искрятся?

— Мм, наверное. «Огонь жизни» должен был забрать все мои силы. Не знаю, я не проверял.

— Так чего ты молчишь, гад?! — гневно вскинулась Белка, упершись кулачками в его грудь.

Она возмущенно приподнялась, сверкнула позеленевшими радужками, набрала воздуха в грудь, собираясь все высказать этому дурному нелюдю, что думает по поводу его глупых геройств, неоформленных желаний, намерений, мыслей и вообще… но мельком глянула на пол и вдруг ахнула в непритворном ужасе: к ним от самой двери тянулись щедрые кровавые разводы. Как раз там, где он недавно прошел.

— Таррэн!

Эльф подтянул изрезанные стопы, чтобы она не увидела, насколько страшными они стали, но Гончая уже развернулась и с неожиданной силой ударила его в грудь.

— Дурак! Ты почему молчишь, что не можешь даже вылечить себя?! Обними меня! Сейчас же! Или, небом клянусь, так врежу, что…

Таррэн вздохнул и послушно обхватил ее за талию. До чего же непредсказуемая! Только что лежала как лапушка, а теперь снова готова разорвать его на куски. Настоящая хмера! Куда там Траш!

— Да не так! Ты что, никогда девушку не держал на руках?! — окончательно взъярилась Белка. — Крепче! Держи так, словно я бриллиант с тебя ростом, который у тебя собираются отнять! Как подругу или… А, Торк! Откуда у тебя только лапы растут?! Совсем кривые и неумелые! Срам один, а не эльф! Кто вас только развратными назвал?! Ни Торка не можешь…

Эльф покорно обвил ее талию двумя руками и с силой притянул к груди, оборвав возмущенный поток слов, после чего с наслаждением прижался щекой к ее макушке и зарылся пальцами в пышные волосы.

«Все, я сдаюсь: я больше не могу тебе сопротивляться и отрицать очевидное! Я признаю свое поражение!»

Его ладони снова тихонько закололо, в груди приятно потеплело, а по жилам разлилось ощущение неги и стремительно возвращающихся сил. Измученное тело ожило, встрепенулось. Израненные стопы зажгло и задергало, будто кто-то расщедрился на хорошую порцию исцеляющего заклятия. А затем неприятные ощущения исчезли, оставив лишь восхитительное чувство покоя и изумительный замах меда, от которого снова начинала кружиться голова.

Таррэн несколько минут сидел неподвижно, каждый миг ожидая возмущенного вопля, свидетельствующего о том, что короткое счастье закончилось. Но Белка почему-то молчала. А потом с готовностью прижалась, немного посопела и ожесточенно потерла нос о чужой ворот, словно он страшно зудел. В конце концов успокоилась и снова зевнула.

— Ну как? Тебе стало легче?

Таррэн оторопело моргнул и ощутил, что действительно чувствует себя гораздо лучше. Что стопы перестали нещадно ныть, многочисленные ранки подсохли и почти зажили. Сердце билось ровно и мощно, будто и не помирало недавно от перегрузок. А резерв…

— Бел! — ахнул эльф, внезапно обнаружив, что его истощенный организм стремительно восстанавливается. Да еще с такой скоростью, будто подключен к мощному источнику.

Белка хитро прищурилась.

— Ты не смотри, что я маленькая, ушастый. Сар’ра как-то сказал, что моих резервов на троих хватит. Правда, здорово?

— Это твоя работа?!

— Я, если ты еще не понял, живой накопитель магической силы. Сама пользоваться не могу, но вот кого другого подлатать — пожалуйста. Она в меня отовсюду впитывается, как в губку, безо всякого моего желания. Зато и выходит тоже сама — через волосы и кожу, и тогда они начинают искрить, как сейчас. Да ты гладь, не бойся: мне только легче станет — здесь же силы разлито… хоть утопись на радостях. Представляешь, Талларен для себя такой подарок готовил! Смаковал, предвкушал, как будет почивать на лаврах, вкушать плоды заслуженной победы, а тут… гм, ты сидишь и незаслуженно блаженствуешь. Вот бы он взбесился, если бы узнал!

— Белка! — почти простонал Таррэн, уже устав изумляться и восхищаться этой маленькой женщиной. — Ты чудо, честное слово, я тебя обожаю! Он что, еще и эти руны на тебя нанес?!

— Он много чего нанес, чтоб ему в гробу перевернуться. Но ты лежи, лежи. Дыши глубже. И не вздумай руки распускать, не то оборву!

— Да я не собирался, — с сожалением вздохнул он. — Мне и так хорошо.

— Любишь довольствоваться малым? — недоверчиво хмыкнула Гончая. — Похвально. А теперь заткнись и не мешай мне спать — отдавать тебе силы хлопотно. А я всегда… а-у-у… вернее, почти всегда засыпаю в таких случаях. Разбуди, когда насытишься, ладно?

Эльф с чувством погладил ее волосы и, зарывшись лицом в каштановые пряди, с нескрываемым удовольствием вдохнул их легкий, но такой знакомый аромат, который столько времени сводил его с ума — запах свежей, бьющей ключом магической силы, что так долго скрывалась под защитой ее необычной ауры.

Удивительная женщина. Прекрасная и совершенно неповторимая. Настоящий шедевр. Никто и никогда бы не догадался, что за сокровище пряталось внутри ее ладного тела! Ни один маг не разглядел бы этот сокровенный бриллиант! Никому она не доверилась, никому не открылась! Только Сар’ра знал эту тайну. А теперь вот и Таррэну повезло встретить настоящее чудо там, где совсем не ожидал.

«Моя маленькая Гончая, — с чувством подумал эльф, с щемящей нежностью увидев на ее лице слабую улыбку. — Спи, малыш. Отдыхай и ни о чем не думай, потому что я никому не позволю причинить тебе боль!»